– Может быть, раньше ты не была готова к чему-то новому в своей жизни, – мягко говорит она, и я киваю. – А теперь готова… – В ее словах звучит материнская доброта и мудрость.
Чувствую, как колотится в груди сердце. На глазах выступают слезы, отчего лицо этой милой женщины немного расплывается.
– Да, наверное. У меня хороший учитель. – Поворачиваюсь к ее сыну, который подмигивает, как будто ждал, что я взгляну в его сторону. Улыбаюсь и снова смотрю на Лори. – Я ныла, что все мамины рецепты из кулинарной книги скучные, и она буквально перетряхивала ее всю, пока не находился хоть один, по которому я могла хоть как-то приготовить, а папа расстраивался и заставлял Мейсона помогать мне. А как-то мама позвала всех наших друзей, чтобы угостить их моей стряпней… – Я вздыхаю. – Результат был ужасающий.
Лори и Ноа смеются, и мне становится радостно, когда я вижу, что они берутся за руки. Ноа сидит на краю больничной койки, он хочет быть как можно ближе к маме. Хочет, чтобы она видела, как он ее любит, как скучает по ней. Он ценит каждое сказанное ею слово, а я восхищаюсь ее внутренней силой, благодаря которой Лори может улыбаться и даже смеяться, хотя ее мир уменьшился до размеров больничной койки.
Ноа ловит мой взгляд, и меня поражает его удивительное самообладание.
– Значит, у тебя большая семья? – тихо спрашивает Лори, вновь привлекая мое внимание.
– Да. Тети, дяди, двоюродные братья, сестры. Друзья, которые тоже уже семья.
– Это близкие для тебя люди?
Я не могу сдержать улыбку.
– Очень. Мои родители… – Я снова хихикаю и закатываю глаза. – Брат называет их занудами, но это просто шутка. Понимаете… о таких родителях можно только мечтать! Мы счастливчики.
– Прекрасно. – В ее тихом шепоте слышится надежда.
Смотрю на Ноа, который разглядывает безвольно лежащую левую руку матери.
– Милый, – говорит она, поднимая на него взгляд, – принеси мне, пожалуйста, апельсинового сока.
– Хорошо, мам. – Он целует ее в щеку. – Сейчас вернусь.
Прикусив губу, я слежу за тем, как он выскальзывает за дверь палаты.
– Спасибо, – шепчет Лори, как только Ноа уходит, и я снова поворачиваюсь к ней. Она улыбается, и я вижу это, хотя приподнимается только правая сторона ее рта. На самом деле я бы поняла, что она улыбается, даже если бы ее губы не двигались. Улыбка слышится в ее голосе, она видна в голубизне ее глаз – они почти такого же цвета, как у ее единственного сына.
– Это вам спасибо, что позволили мне прийти.
– Нет, милая девочка. – Она смаргивает слезы. – Спасибо, что снова вдохнула жизнь в моего мальчика. Уже давно огонек в его глазах потух, но в последнее время я начала замечать небольшие проблески, и они все ярче.
– В последнее время? – выдыхаю я.
– Да, милая. – Она кивает и протягивает мне правую руку, я встаю и беру ее прохладную ладонь. – В последнее время. Уже несколько недель, а может, и дольше.
Я заливаюсь краской, но она будто бы не замечает этого и позволяет мне на мгновение отвести взгляд.
– А может, дело не во мне? Сезон у его команды в этом году удачный, – я смущенно пожимаю плечами.
Лори неожиданно громко смеется.
– Да, может, и так.
Ноа возвращается в комнату, смотрит на нас с подозрением и ставит рядом с кроватью стакан с соком.
– Что я пропустил? – Он переводит взгляд с Лори на меня.
– Я, кажется, начинаю понимать, о каком милом чувстве юмора ты говорил, – все еще смеется она, и я поворачиваю к нему голову.
– Спасибо, мам, – Ноа откашливается, – нам пора.
– Да, милый, идите, конечно. – Озорной огонек блестит в ее глазах. – Отвези девочку домой и укрой ее потеплей.
– Мам!
Лори смеется и снова смотрит на меня. Мягкость сквозит в чертах ее лица, но я чувствую, что она устала и говорить ей становится трудней.
– С нетерпением буду ждать твоего следующего прихода, дорогая.
В палате вдруг становится мрачно и неуютно, мне и самой трудно говорить. Я киваю, машу рукой и выхожу за дверь, оставив Ноа наедине с матерью.
В конце коридора он догоняет меня, и мы вместе выходим на улицу. Здесь, в Южной Калифорнии, холодные зимы случаются нечасто. Сегодня на улице немного зябко, но свитера спасают нас.
– У тебя очень милая мама, – говорю я.
– Невыносимая, – шутит он.
Смеюсь, обгоняю его, поворачиваюсь и иду, пятясь задом.
– Не более невыносимая, чем моя.
Ноа улыбается, но только ртом, не глазами.
Теперь я понимаю, как была не права, когда злилась на него за то, что по воскресеньям он занят. Я подозревала, что все дело в красотке Пейдж, но к Пейдж это не имеет никакого отношения – по воскресеньям он ходит к маме. Почему же он тогда говорит, что у него занят весь день, ведь в больнице мы пробыли не больше двух часов? Впрочем, догадаться несложно – у него ни на что больше не остается сил. Он возвращается домой в полном одиночестве и не хочет никого видеть после пары часов или больше, проведенных с женщиной, которая подарила ему мир, но которая больше не может жить так, как ей хочется. Он чувствует ужасную, оглушающую беспомощность.
В машине я поворачиваюсь к нему.
