Эстер тем временем продолжала вести обычную жизнь, такую тихую, размеренную и безмятежную, что в магазине и дома о ней почти не вспоминали, если все шло хорошо. Она была звездой, яркость которой познается лишь в темноте. Сама Эстер удивлялась своей растущей привязанности к Сильвии. Она и представить себе не могла, что будет испытывать любовь к женщине, которая относится к Филипу с пренебрежением; принимая во внимание то, что ей было известно о Сильвии до их знакомства, и помня, как негостеприимно та приняла ее при первом визите на ферму Хэйтерсбэнк, Эстер поначалу намеревалась относиться к ней дружелюбно, но избегать близкого общения. Однако ее доброта к Белл Робсон завоевала сердце и матери, и дочери, и Эстер невольно – и уж точно вопреки советам миссис Роуз – стала близкой подругой и желанной гостьей в доме при магазине, в котором работала.
Та самая перемена в манерах и поведении Сильвии, которая так печалила Филипа и досаждала ему, привела к тому, что симпатия Эстер к его жене возросла. Пусть сама Эстер и не была квакершей, она выросла среди представителей этого течения и с детства привыкла относиться с восхищением и уважением к степенности и внешней умиротворенности, часто встречающимся среди принадлежавших к нему молодых женщин. Сильвия, которую она представляла себе ветреной, болтливой, тщеславной и своенравной, оказалась такой спокойной и тихой, словно сама была одной из Друзей: казалось, у нее нет собственных желаний и все, что она делала, было ради матери и ребенка; мужа она слушалась беспрекословно и, похоже, никогда не искала веселья и удовольствий. И все же порой в разум Эстер закрадывалась мысль или скорее мимолетное ощущение, что в этой семье все не так идеально, как казалось. Филип выглядел старше и утомленнее, а однажды Эстер услышала, как он говорит с женой резким, раздраженным тоном. Невинная Эстер! Она не могла понять, что те самые качества, которыми она так восхищалась в Сильвии, были столь противны природе последней, что ее муж, знавший Сильвию с детства, чувствовал противоестественность сдержанных манер жены и испытал бы невыразимое облегчение, если бы та вновь стала вздорной и своевольной.
Как-то раз – весной 1798 года – Хепберны пригласили Эстер на чай, чтобы затем, подкрепившись, она помогла Филипу и Коулсону убрать теплые ткани для зимней одежды, спроса на которые до следующего сезона не предвиделось. К тому времени, когда они в половине пятого собрались сесть за стол, уже с полчаса лил сильный апрельский дождь, так громко стучавший в оконные стекла, что звук этот разбудил вздремнувшую после обеда миссис Робсон. Спустившись по винтовой лестнице, она обнаружила, что Фиби накрывает на стол в гостиной.
С миссис Робсон Фиби держалась гораздо дружелюбнее, чем с юной хозяйкой, и между ними завязалась непринужденная беседа. Пару раз в гостиную заглядывал Филип, словно желая проверить, все ли готово к чаепитию; в такие минуты Фиби изображала бурную деятельность, которая, впрочем, стихала сразу же, как только хозяин поворачивался к ней спиной, ведь ей очень хотелось заручиться поддержкой миссис Робсон в небольшом споре, который вышел у нее с сиделкой. Последняя без спросу взяла нагретую Фиби воду, чтобы постирать детскую одежду; рассказ служанки был таким долгим, что вывел бы из себя любого, кто находился в здравом уме; однако Белл прекрасно понимала, о чем идет речь, а потому слушала Фиби с глубочайшим сочувствием. Время для обеих летело незаметно – чего нельзя было сказать о Филипе, ведь работа в магазине не могла начаться до чаепития, а до заката оставалось не так уж много времени.
Без пятнадцати пять он вошел в гостиную уже вместе с Эстер, и Фиби заторопилась. Гостья села рядом с Белл и завела с ней беседу, а Филип заговорил со служанкой, с которой привык общаться в типичной для сельской местности панибратской манере: до свадьбы Фиби обращалась к нему просто по имени, и теперь ей сложно было привыкнуть называть его «хозяин».
– Где Сильви? – спросил Филип.
– Пошла погулять с ребенком, – отозвалась Фиби.
– А почему Нэнси с ней не пошла?
Ее ответ задел Филипа за живое: он устал и говорил с явным раздражением. Служанка вполне могла бы сказать ему, что у Нэнси была уважительная причина остаться дома, ведь она затеяла стирку. Однако Фиби разозлилась на сиделку, а резкий тон Филипа ей не понравился, и она лишь ответила:
– Это не мое дело; сами приглядывайте за женой и ребенком, в конце концов, вы мужчина.
Ее тон был явно недружелюбным, и Филип окончательно вышел из себя.
– Я сегодня не буду пить чай, – сказал он Эстер, когда стол был накрыт. – Сильви нет дома, и потому все здесь вверх дном. Пойду займусь учетом товаров. Но ты, Эстер, не торопись; поговори со старой леди.
– Нет, Филип, – ответила Эстер. – Ты очень устал. Выпей чашечку чая; Сильвия огорчится, если ты останешься голодным.
– Сильвии плевать, сыт я или голоден, – возразил Филип, нетерпеливо отодвигая чашку. – Иначе она не ушла бы из дома и проследила бы за тем, чтобы все было так, как мне нравится.
