В целом Филипа можно было назвать непритязательным в еде, да и справедливости ради следует отметить, что Сильвия тщательно выполняла работу по хозяйству, до которой ее допускала старая Фиби, и с неизменным вниманием заботилась о комфорте мужа. Однако Филип был слишком раздражен ее отсутствием, а потому не осознавал несправедливость своих слов и не заметил, что Белл Робсон их услышала. Вдова очень расстроилась, решив, что ее дочь пренебрегает обязанностями, которые она сама всегда считала наиболее важными, и все попытки Эстер убедить ее, что Филип не то имел в виду, и отвлечь на что-нибудь другое оказались тщетными.
В этот миг в дом вошла Сильвия, сияющая и радостная, хоть и запыхавшаяся от торопливого шага.
– Ох! – сказала она, сбрасывая промокшую шаль. – Там такой дождь, что нам с малышкой пришлось прятаться. Но посмотрите! Ей все нипочем. Она такая же хорошенькая, как и всегда, благослови ее Бог.
Эстер принялась восхищаться ребенком в надежде помешать Белл прочесть Сильвии нотацию, с которой, как она чувствовала, та готова была вот-вот обрушиться на ничего не подозревавшую дочь; однако ее попытка провалилась.
– Филип жаловался на тебя, Сильви, – произнесла Белл таким тоном, каким говорила с дочерью, когда та была еще маленькой; ее манера речи и выражение лица были суровее, чем слова, срывавшиеся с губ. – Я забыла, что именно он сказал, но суть в том, что ты все время им пренебрегаешь. Так нельзя, моя девочка. Нельзя. Женщина должна… Впрочем, я очень устала и потому лишь повторю, что так нельзя.
– Филип на меня жаловался! Матушке!
От обиды и злости Сильвия готова была расплакаться.
– Нет! – сказала Эстер. – Твоя матушка приняла все слишком близко к сердцу; Филип просто рассердился из-за того, что чая пришлось ждать чересчур долго.
Сильвия не сказала больше ни слова, однако ее щеки побледнели, а лоб нахмурился. Пока она снимала с ребенка уличную одежду, Эстер гадала, как бы исправить положение; с грустью посмотрев на Сильвию, она увидела, что у нее из глаз на детский плащик капают слезы, и почувствовала, что должна утешить подругу, прежде чем присоединится к работавшим в магазине Филипу и Коулсону. Налив чашку чая, она подошла к Сильвии и, опустившись рядом с ней на колени, прошептала:
– Просто отнеси чай ему на склад; если ты это сделаешь, у вас все наладится.
Сильвия подняла глаза, и Эстер поняла, что она горько плачет.
– Я готова стерпеть что угодно, – ответила Сильвия также шепотом, чтобы не потревожить Белл, – но отзываться обо мне дурно при матушке – это уж слишком. Я изо всех сил стараюсь быть ему хорошей женой, а ведь это очень непросто, гораздо сложнее, чем ты, Эстер, думаешь… И я бы успела сегодня к чаю, если бы не боялась, что малышка промокнет под дождем, который застиг нас на берегу; нам пришлось укрыться под скальным выступом. Тяжело, вернувшись в это мрачное место, обнаружить, что моя мать настроена против меня.
– Будь хорошей девочкой, отнеси Филипу чай. Уверяю, все образуется. Мужчины остро реагируют, когда, уставшие, приходят домой, ожидая, что жена их хоть немножко порадует, и обнаруживают, что она по непонятной причине отсутствует.
– Я счастлива, что у меня есть ребенок, – сказала Сильвия, – иначе я вообще жалела бы, что вышла замуж! Правда!
– Тише, девочка! – произнесла Эстер, возмущенно вставая. – Это уже грешно. Эх, знала бы ты, как складывается жизнь у других! Но не будем больше говорить о том, чего не изменить; давай же, отнеси Филипу чай, ведь нехорошо, что все это время он сидит голодный.
Голос Эстер прозвучал громче просто потому, что она встала, и слово «голодный» достигло ушей миссис Робсон, вязавшей в углу у камина.
– «Голодный»? – повторила она, обращаясь к Сильвии. – Филип сказал, что тебе наплевать, сыт он или голоден. Девочка! Так нельзя, говорю же тебе; немедленно отнеси мужу чай.
Сильвия встала и передала ребенка, которого кормила, Нэнси – та уже закончила стирку и пришла, чтобы уложить девочку в постель. Ласково поцеловав малышку и издав тихий, исполненный печальной нежности стон, Сильвия взяла чашку с чаем, но, взглянув на Эстер, сказала с вызовом в голосе:
– Я отнесу Филипу чай, потому что меня просит об этом матушка – чтобы у нее стало легче на душе.
Затем, уже громче, добавила, обращаясь к Белл:
– Я отнесу ему чай, матушка, хотя задержалась я не по своей вине.
Поступок Сильвии был примирительным, чего нельзя было сказать о ее настроении. Эстер медленно проследовала за ней на склад; она нарочно не торопилась, боясь своим присутствием помешать жене и мужу достигнуть взаимопонимания. Сильвия передала чашку и тарелку с хлебом и маслом Филипу, избегая, впрочем, встречаться с ним взглядом, и не произнесла ни слова, чтобы объяснить или оправдаться, не сказала, что сожалеет. Если бы она заговорила, пусть даже резко, Филип почувствовал бы облегчение: любые речи Сильвии были для него лучше, чем ее молчание. Он хотел вызвать ее на разговор, но не знал, с чего начать.
