– Ох, парень! Стыдно тебе об этом говорить; мне и самой страсть как неприятно; но Сильвия так горевала, что я не решилась ее бранить. Глупая девчонка взяла и подарила ему кусок той самой ленты, которой все так восхищались на празднике у Корни, – по-моему, это был Новый год. А этот несчастный кичливый павлин возьми да и прицепи его себе на головной убор. Так что когда прилив… Тсс! Сильвия вошла в заднюю дверь; потом поговорим. А ты видел короля Георга и королеву Шарлотту? – продолжила Белл нарочито громким голосом.
Филип не ответил – он даже не слышал ее слов. Его душа устремилась навстречу Сильвии, вошедшей медленно и тихо, чего за ней прежде не водилось. Лицо девушки осунулось и побледнело; серые глаза, казалось, стали больше, исполнившись глухой, бесслезной печалью; подойдя к Филипу так, будто его присутствие нисколько ее не удивляло, Сильвия вежливо поприветствовала его, словно он был всего лишь знакомым, с которым она вчера виделась. Памятуя о ссоре, случившейся между ними из-за Кинрейда при последней встрече, молодой человек искал отголоски этого воспоминания в ее взглядах и словах. Ничего; безграничная печаль Сильвии стерла из ее души злость и почти все воспоминания. С тревогой посмотрев на дочь, Белл вновь заговорила с деланой жизнерадостностью:
– Филип вернулся, девочка, прямо из Лондона; позови отца, пускай послушает об этих новомодных плугах. Так славно будет вновь посидеть всем вместе!
Не говоря ни слова, Сильвия послушно направилась в хлев. Белл Робсон наклонилась к Филипу, неверно истолковав выражение его лица, на котором читались одновременно вина и сочувствие; молодой человек уже собирался рассказать обо всем, что знал, но тетя остановила его словами:
– Все это к лучшему, парень. Кинрейд был для нее недостаточно хорош; не сомневаюсь, что он просто играл с ней так же, как и с остальными. Пускай, пускай; она еще порадуется, что все сложилось именно так.
Робсон ввалился в комнату с громким приветствием; он был еще более шумным, чем обычно, ведь, как и жена, пытался изображать перед Сильвией веселость. Впрочем, в отличие от Белл, он втайне сожалел об участи Кинрейда. Поначалу, когда было известно лишь о его исчезновении, Дэниел верно предположил, что всему виной проклятые вербовщики, и отсутствие доказательств заставляло его лишь чертыхаться, убеждая в этом окружающих. Ни военных кораблей, ни сопровождавших их во время насильственной вербовки на королевские суда тендеров на пустынном побережье никто не видел, а у Шилдса и в устье Тайна, где они промышляли, владельцы «Урании» обыскали все, надеясь найти своего умелого и защищенного от вербовки главного гарпунера, но безо всякого успеха. Впрочем, факты, указывавшие на ошибочность точки зрения Дэниела Робсона, лишь заставляли фермера сильнее за нее цепляться – до того самого момента, когда на берегу нашли головной убор, внутри которого большими буквами было написано имя Кинрейда и к которому был прикреплен кусок хорошо всем известной ленты. Дэниел в одно мгновение утратил всякую надежду; ему даже не приходило в голову, что гарпунер мог случайно его потерять. Нет! Кинрейд был мертв; он утонул; скверное дело, и чем быстрее все забудут о случившемся, тем лучше; вдобавок никто не знал, как сильно была влюблена в него Сильвия, – Бесси Корни, например, все глаза выплакала, так, словно кузен был с ней помолвлен. Потому Дэниел ничего не сказал жене о случившемся в ее отсутствие, а с Сильвией о зловещей находке вообще не говорил; он лишь стал еще более ласков к дочери – настолько, насколько на это способен человек с простыми манерами, – день и ночь размышляя о том, чем бы порадовать девушку, чтобы она забыла о своей злосчастной любви.
Тем вечером Сильвия сидела возле Филипа, пока он рассказывал о своем путешествии, подробно отвечая на вопросы. Девушка расположилась на табурете рядом с отцом, держась обеими руками за его руку; в какой-то миг она положила на них голову, устремив немигающий взгляд на огонь. Филип понял, что ее мысли витают где-то далеко, и от охватившей его жалости едва смог продолжать рассказ. И все же, несмотря на эту жалость, он принял решение никогда не сообщать о том, что знал, и не передавать Сильвии весть от ее фальшивого возлюбленного даже ради того, чтобы ее утешить. Чувства Филипа были подобны чувствам матери, не желающей подпускать ребенка к чему-то опасному, несмотря на его слезные мольбы.
Впрочем, и о своих деловых успехах Хепберн так и не рассказал: в тот вечер это казалось неуместным, ведь мысль о смерти и потере друга словно висела над фермерским домом подобно черной туче, бросавшей тень на все мирское.
Так что эту невероятную новость Робсон узнал из обыкновенных базарных сплетен, услышанных от знакомого на следующий рыночный день. Месяцами Филип предвкушал впечатление, которое это известие произведет на обитателей фермы, став своего рода прологом к его любовному признанию Сильвии. Но Робсоны узнали обо всем от других, и молодой человек лишился возможности использовать новость так, как хотел.
