Бэт проснулась раньше него, успела похлопотать на кухне и заглянула к нему, когда он делал зарядку, если зарядкой можно назвать ленивое размахивание руками и ногами.
— Привет! — сказала она. — Ты что, исполняешь ритуальный танец?
— Да, — подтвердил он. — Сейчас начнется самое интересное — приношение жертвы. Иди сюда.
Он бросился к ней, но Бэт успела выскочить за дверь.
За завтраком она сообщила ему распорядок дня: прогулка по городу, обед в ресторане, а дальше — на его усмотрение.
Бэт вывела «вольво», и они нырнули в знакомый туннель.
Город, похоже, был специально создан для того, чтобы, находясь в нем, человек одновременно чувствовал и свое величие, и свое ничтожество.
Приезжая в Москву, Белов нередко представлял себя каким-то еле видимым и, возможно, совсем ненужным винтиком гигантской машины, которая размеренно и неотступно делала свое дело.
В безликой толпе он шел иной раз гораздо дальше, чем ему было нужно, словно взятый в плен этой толпой и сам кого-то ведущий за собой.
Но впереди была свобода: кончалась улица, и людской поток растекался ручьями.
Здесь же наваливалось другое ощущение. Как будто тебя стерегут серые исполины. Как будто ты в обуви на два размера меньшой. Как будто…
Но это был Город! Непонятный, непривычный, чужой — но Город!
Раньше Белова почему-то смешила избитая, как боксерская груша, фраза — город контрастов. Ему казалось, что человек, впервые сказавший ее, был не очень доброжелательным, даже злым. Или не очень умело отрабатывал свой хлеб.
И теперь, озираясь по сторонам, чувствуя в душе восторг и смятение, Белов не мог придумать для этого города другого, более емкого и точного слова.
В Манхеттене он видел дом с колоннами и швейцаром у подъезда. Золоченая ливрея, холеное, надменное лицо. Белов подумал, что к нему и подойти-то страшно. Слева и справа от него какие-то люди в униформе терли щетками тротуар. Он смотрел неотрывно на дом, на швейцара и ждал, когда же наконец подъедет карета, но вместо нее неслышно подкатил семиметровый лимузин, и из него выпрыгнула белесая девчонка в спортивной куртке с капюшоном.
А метрах в ста от дворца он увидел собачью конуру, сколоченную из разноцветных фанерных листов, и небритое, заплывшее лицо, и размашистую надпись на щите: «Я всем доволен».
В Бруклине их обступила ватага пацанов, ободранных и чумазых.
— Протри стекло, эй, ты, протри стекло! — вразнобой кричали они, не давая машине двигаться с места.
Бэт, улыбаясь, включила «дворники».
— Подожди, — остановил ее Белов. — Я им сейчас покажу…
— Сиди спокойно, — сказала Бэт. — У них бритвы и ножи.
От ресторана он отказался. Они ели в машине бутерброды и пили пиво. Потом целовались. Потом курили. И снова целовались. Домой они вернулись, когда уже темнело.
Джордж сидел в гостиной, слушал музыку.
— Ну, как покатались? — прокричал он, мотая головой.
Бэт подошла к усилителю и убавила звук.
— Где отец? — спросила она.
— Поехал к Степлтону. У мистера Хью сегодня день рождения. По-моему, папаше наплевать на юбиляра. Там будет толстушка Мэгги — вот что главное. Бедная мамочка!
— У тебя не рот, а помойка, — сказала Бэт. — Из него так и льются сплошные гадости. Хоть мать оставь в покое. Извини, Пол, — и ушла на кухню.
— У вас есть брат или сестра? — спросил Джордж. Похоже, его не очень задели слова Бэт.
— Нет, — покачал головой Белов. — Я один.
— И отлично, — одобрил Джордж. — Надеюсь, вы не страдаете?
— Не знаю… Как-то не думал об этом.
— Где были, что видели?
— Ездили по городу.
— Так как — Москва лучше?
— Москва другая.
— Даже так?! Я был уверен, что вы скажете: «Конечно, лучше!»
— Для меня — да, но Нью-Йорк удивительный город.
— О’кэй! — засмеялся Джордж. — Надо будет передать это мэру. Он прослезится.
— Кто прослезится? — спросила Бэт, входя.
— Наш мэр. Пол сказал, что Нью-Йорк — удивительный город.
— Он просто воспитанный человек в отличие от тебя.
Белов сидел и злился. Он чувствовал, что ведет себя не так, как следовало бы. В разговорах с Джорджем он, словно незадачливый боксер, ушел в глухую оборону, начисто забыв, что лучшая защита — это нападение. Но нападать он не мог. Даже не мог вот так просто, как Джордж, закинув ногу на ногу, задавать безобидные с виду вопросики, прикидываясь дурачком, удивляться: «А что это у вас — безработных десять миллионов? И учеба платная? И медицина? И налоги такие бешеные? И три четверти Америки спать без снотворного не могут? Ну, ребята, мне вас жалко…» Не мог, как всякий русский, который непременно ждет, когда его ударят, а уж потом крякнет — не с досадой, а с облегчением, что не он первый начал, — и снесет голову обидчику. Но его не били, — так, то задевали плечом, то наступали на ногу, а отвечать тем же он не хотел.
Они ели телятину и запивали молоком, когда появился мистер Хейзлвуд.
— Что-то ты рано, — сказала Бэт.
— Хью совсем расклеился, — объяснил тот, садясь за стол.
— А как чувствует себя мисс Мэгги Райдерс? — спросил Джордж.
— Она похудела на полтора килограмма.