Я повернулась к Кану и сразу же наткнулась на его изумрудно–зеленые глаза. Н улыбался мне и все еще прижимал к себе.
– Мне неловко, Кан, пусти. Я хочу покушать и принять душ.
– Хотел бы я принять душ с тобой, – засмеялся парень и убрал руку с моей талии, – Я хочу позавтракать в нашей кофейне, так что собирайся.
Я быстро спрыгнула с кровати и помчалась в свою комнату. Точнее говоря, в свою бывшую комнату.
Там я быстро умылась, приняла душ, одела джинсы и клетчатую рубашку, а затем вернулась к Кану. Он уже усердно что–то печатал на компьютере, постель была заправлена, а на нем были штаны и свитер.
– А мне больше нравилось, когда на тебе была пижама. Точнее ее половина, – я скорчила лицо недовольного ребенка и подошла к Кану, – Хватит работать, пошли завтракать.
Спустя полчаса машина остановилась у нашей любимой кофейни.
Мы сели на то же место, где сидели в самый первый раз, когда пришли сюда.
И нам снова попалась та же официантка. Но на этот раз она не особо засматривалась на Кана, что меня радовало.
– Нас с тобой приглашают на открытие картинной галереи в Нью–Йорке и там же на интервью. Я хотел посоветоваться с тобой, прежде, чем давать ответ. Я понимаю, что наше последнее интервью тебе не очень–то понравилось.
– Я бы хотела сходить на открытие галереи и посмотреть на картины других художников. А вот интервью меня немного пугает, хотя я понимаю, что от этого не убежать и когда–нибудь мне придется столкнуться с этим. Так что я согласна. Если что, ты меня спасешь, – Я улыбнулась.
Нам принесли наш завтрак, и я с огромным удовольствием все быстро съела и выпила горячий кофе, а вот Кан ел с какой–то неохотой, а взгляд у него был такой, словно он где–то далеко в своих мыслях.
– Каннахен, – позвала я, – О чем задумался?
– Да так, ни о чем, – Кан улыбнулся мне и продолжил завтракать, – В Нью–Йорк мы полетим уже после твоего дня рождения, так что у тебя есть время подготовиться. Поищи себе какое–нибудь сногсшибательное платье.
Кан расплатился за еду и мы вышли на улицу. Водитель Каннахена открыл для нас дверцу.
– Ария? – позвал меня до боли знакомый голос.
Я подняла голову и увидела…маму, идущую навстречу мне. У нее был испуганный вид, смешанный с облегчением, а у меня был только испуг. Я хотела убраться отсюда поскорее.
Быстро запрыгнув в машину, я захлопнула дверь, и мы поехали назад, домой.
– Ария, милая, поторапливайся, а то мы опоздаем к доктору Нэшу, – эхом отозвался голос мамы.
Я вижу себя в зеркале. Мне всего семь. На мне моя любимая белая блузка в горошек, черные джинсы и темно–красный кардиган кардиган, застегнутый на одну верхнюю пуговицу. С левой стороны половина волос заплетена в хвостик, а другую часть волос я держу в руке и пытаюсь завязать в такой же аккуратный хвостик.
Дорога до больницы казалась очень долгой. А в приемной доктора Нэша было много детей. Все они громко смеялись или бегали, из–за чего их отчитывали мамы.
– Мейб, – наконец прозвучала наша фамилия. Но мама оставила меня в приемной, а сама пошла к доктору.
Я села на жутко неудобное кресло и стала ждать.
Шли минуты. Сначала пять, затем десять и пятнадцать.
Наконец мама вышла из кабинета с каменным лицом и повела меня домой, не проронив ни слова.
На следующее утро за завтраком все сидели с такими же лицами, с каким мама вчера вышла из кабинета доктора Нэша. Родители о чем–то еле слышно перешептывались с минуту, а затем посмотрели на меня. И наступила гробовая тишина.
– Ария, – тихо, но твердо сказал папа, – Нам нужно тебе кое–что рассказать. Месяц назад, когда ты упала, мы повели тебя к доктору, помнишь? – я кивнула, – Так вот тогда ты ударилась головой, и так получилось, что теперь твой мозг немного…поврежден, – папа говорил медленно, подбирая каждое слово, – Думаю, ты уже заметила, что тебе в школе стало немного тяжелее учиться. Так вот теперь это будет всегда.
На следующий день мама постоянно кричала на меня, а когда уставала, садилась на стол и тихо плакала. Я подходила, чтобы пожалеть ее, но она меня отталкивала.
Не знаю, кого она тогда больше жалела: меня, ту, что стала умственно отсталой, или себя, ту, которой теперь придется содержать ребенка, которого она содержать не хочет.
Тогда я особо ничего не понимала, но со временем осознала, что моя болезнь породила в ней отвращение ко мне. Какая мать захочет отречься от своего ребенка, который случайно упал с велосипеда и повредил голову?
С каждым днем все становилось только хуже. Все в этой семье стали больше и больше кричать на меня, одноклассники все больше и больше стали смеяться надо мной, а учителя стали больше сочувствовать.
Они знали, как со мной обращаются дома и видели, как надомной смеялись в школе, но ничего не делали с этим. Они просто сочувствующе на меня смотрели и бездействовали. Спустя какое–то время я поняла, что помощи ни от кого ждать не стоит.
