Йен расспрашивал о болоте, на котором Нае и Аури, как и предполагалось, ничего не нашли. Рассказывал о том, как решил стать гончаром, как влюбился в девушку из Тинного, но она уже была влюблена в другого. Как потом этот другой пропал, а он так и не смог разлюбить ту девушку, но не хотел навязывать ей свою любовь, а потому молчал.
– Трусливо, правда? – усмехнулся мужчина.
– Да, – сказал Нае, глядя на него проницательными льдисто-голубыми глазами, в которых, несмотря на прямоту северянина, не было осуждения.
– Я, честно говоря, давно хотел этим с кем-нибудь поделиться. Да только здесь все хорошо друг друга знают, а в других городах у меня друзей нет. А вам вот почему-то захотелось рассказать эту нелепую историю.
Он предплечьем смахнул назад упавшие на глаза волосы и аккуратно провел пальцем по горлышку крынки. Податливая глина легко меняла форму: стенки сосуда становились тоньше, его изгибы изящней и плавнее, а горлышко немного расширялось кверху.
Йен заговорил снова:
– А потом она вышла за Гарета Кея.
Хан едва не подавился чаем:
– Что?!
– Вы ведь уже побывали у него, да? Он вам рассказал о своей ум... своей жене?
– Да.
– Она была швеей, – тонкие губы Йена растянулись в теплой улыбке, когда он вспомнил о своей любимой. – Она шила прекрасную одежду, а свою вышивку продавала на ярмарках. Еще и готовила божественно. Мы были соседями, ее мастерская совсем рядом, в ней она и жила. Я любил ее всю жизнь, но так и не смог сказать. А она всю жизнь любила того ублюдка, который бросил ее с ребенком.
Хану начинало казаться, что он попал в третьесортный любовный роман с элементами детектива, да притом автор зачем-то еще вписал в него мистику.
– Погодите, Йен. – Элияр немного помассировал виски, пытаясь уложить все это в голове. – То есть вы хотите сказать, что у Гарета должен быть приемный ребенок?
Услышав это, Йен на секунду замер, а потом одним движением сломал крынку, превратив ее в бесформенный кусок глины, которая жалобно хлюпнула, сминаемая его пальцами. Гончарный круг остановился.
– Да, я трус, – тихо сказал мужчина и с силой сжал зубы. Его взгляд наполнился болью, брови опустились, превращая лицо в скорбную маску. – Я виноват... Я так виноват, вы просто не представляете!
Схватив влажную тряпку, он быстро вытер руки и швырнул ее на пол, а потом зачесал назад волосы не совсем чистыми пальцами, оставляя на нескольких прядях следы глины. Его взгляд метался между Ханом и Нае, своими дрожащими руками и дверью на улицу.
– Я расскажу, – наконец глухо произнес Йен. – Я должен все рассказать. На мне большой грех, и я не думаю, что смогу его когда-нибудь искупить.
– Подождите, – перебил Хан. – Вы с самого начала знали, что все это ее рук дело?
Йен шире распахнул глаза, восклицая:
– Он!.. Что он о ней сказал?!
Вспомнив разговор с градоначальником, Хан поморщился:
– Ничего конкретно. В основном лгал. Я спросил о том, как давно он занимает свой пост, а он рассказал о запланированном строительстве моста, зато о падчерице предпочел умолчать. Было очевидно, что Гарет что-то скрывает, но я не спрашивал прямо, а потом надавил – и он случайно проговорился: сказал, что не видел «ее».
– Лиза... – прошептал Йен. – Он и правда... – Схватившись за голову, гончар сжал зубы и замычал, словно от боли. – Какая же мразь! Но я тоже виноват! Я должен был это остановить, но я не хотел, я боялся... Я всегда недолюбливал Лизу, потому что она была ее дочерью от того ублюдка. Она была... очень похожа на него. Но я должен был, должен был это остановить! Меня теперь и человеком-то назвать нельзя! Трус, подлец, ничтожество!
Склонившись к коленям и накрыв голову руками, он почти что рвал на себе волосы, а потом вдруг выпрямился и посмотрел влажными глазами прямо перед собой. Мысли его были не здесь.
– Я расскажу все. Хочу, чтобы вы знали, почему этот город, эти люди, и я в их числе, заслуживаем смерти. Хочу, чтобы вы знали про Лизу и помогли ей избавиться от боли и обиды.
И он рассказал. Парни слушали, пока у Хана не закончилось терпение, и он не выругался, не вскочил и, от злости распахнув дверь ногой, не услышал громкий крик со стороны таверны.
Переглянувшись, друзья побежали туда, оставив рыдающего Йена бить глиняную посуду, раня ладони об осколки, и молить:
– Прости меня... Я так виноват! Прости меня, любимая! Прости меня, Лиза! Это моя вина, моя! Простите, простите...
В доме лекаря пахло кровью, старостью и страхом, какими-то травами и совсем слабо едой. Найт не мог понять какой. Другие запахи, такие резкие, тяжелые и отвратительные так поразили его, что он замер и стоял в оцепенении, заглушив свои обостренные чувства и, кажется, даже не слыша голосов ребят и лекаря.
Увидев запачканные в крови белые тряпицы, Найт почувствовал головокружение и тошноту. Нет, он не боялся крови, ведь вдоволь насмотрелся на собственную. Но какое-то невыразимое давящее чувство паники, поднявшееся из груди к горлу будто сжало его шею ледяной рукой, не позволяя нормально дышать.
