Еще в одной бумажке (ее мадам Генолье тоже нашла в бумажнике мужа), лежала светлая прядка. И текст соответствующий.
— О чем это вы?
— Извините, тут так напечатано.
— Да это же просто старая газета.
— Ах вот как! Значит, дело в волосах? Показывали прядку экспертам?
Нет, ничего такого она не делала. Это я буду делать. Потому она и созвонилась с Роальдом. «Наверное, китаянка. Видите, какая масть?» Почему-то мадам Генолье казалось, что женщина, с которой связался в тайге ее Святой, непременно китаянка. «И никакая не лесная, а просто нелегальная падла из-под Харбина или Чанчуня». Ее это прямо бесило. Она не думала, что с венгеркой или с англичанкой было бы удобнее, но мысль о китаянке ее прямо бесила. Нынче по Сибири нелегалок бродит больше, чем сибирячек. Десятки тысяч. И всех надо удовлетворить. В Китае запрещают иметь нескольких детей, вот они и бегут к нам. Здесь рожают, возвращаются с ребенком. Это проще, чем выпрашивать разрешение на очередную беременность.
Размышления мадам Генолье оказались, впрочем, практичными.
В частной клинике Абрамовича, сказала она, побывал недавно один человек. Неважно кто. Сделал интересные фотографии, но, смываясь от охранников, спрятал цифровую камеру за старым гнилым забором. Повесил на какой-то ржавый гвоздь. А вокруг клиники возводится новая бетонная стена. Строители наткнутся на камеру. «Понимаете?»
Я не понимал.
— Брат Харитон поддерживает клинику. Суммы так велики, что я не могу считать их просто благотворительностью.
Я все еще не понимал.
Мадам улыбнулась. Камеру из сада надо забрать.
— Видите?
На заднем сиденье «Линкольна» валялась замызганная синяя униформа.
Я вспомнил о включенной плите, но за час скороварка не должна была выкипеть. У меня не нашлось сил отказать мадам Генолье. Тем более что невдалеке тормознула мусороуборочная машина. Меня явно ждали.
— Вы легко найдете камеру!
Минут через десять водила («Новый сменщик?») подъехал к воротам клиники. Металлические створки разошлись. Охранник смерил нас подозрительным взглядом, но пропустил. Поглядывая на часы, я загрузил машину вонючими баками (лебедкой управлял водила) и отошел за кирпичную пристройку. Мало ли, захотел человек отлить.
За пристройкой никого не оказалось.
Окна клиники забраны решетками. Гнилая деревянная стена наклонена к новой, скоро начнут сносить. Я решил, что мне пошла пруха, но из-за кирпичного здания клиники появились охранники. Может, уже знали об отлучившемся мусорщике. Шли легко, весело. В такт шагам покачивались на поясах удобные резиновые дубинки. Архиповна рассказывала, что на знаменитой Китайской стене могут разъехаться два автомобиля, но Великую стену строили северные соседи, всегда смертельно боявшиеся желтой опасности, а здесь стену поднимали хозяева клиники. Бетон качественный, а по гребню пущена колючка — маленькими радушными звездочками.
— Эй, придурок!
Что для них мусорщик?
Они выкидывали с территории настоящих профессионалов.
Выкидывали, например, известного журналиста из газеты «Век». Сломали ему очки, руку. Выкидывали столичного телевизионщика, утверждавшего, что видел в окне клиники человека, похожего на московского мэра. Выкидывали местного пройдоху, пытавшегося потом судиться с клиникой. Короче, вопли, скандалы. Но меня выкинули молча, как бы даже с презрением. Не задали ни одного вопроса.
В городском парке (он примыкал к территории клиники) я сбросил форму мусорщика и почистил брюки. Камеру (в случае успеха) должен был получить Роальд. Поднявшись в кафе «Цветик-семицветик», попросил кружку пива и вынул мобильник. Роальд откликнулся сразу.
«Уже выкинули?»
«А ты думал!»
«Ты где?»
«Цветик-семицветик».
«Хорошее местечко».
«Забери меня отсюда. Я в тапочках».
«А куда ты в таком виде?»
«Домой, понятно».
«Домой тебе нельзя».
«Это почему?»
«Там пожарники и милиция».
«Тем более!» — я был взбешен.
