— Ну, заведет сейчас про свою Пукающую корову. — Маришка ревниво выключила телевизор. Она металась между Святым и мною. — Не хочу про Лесных дев. Хочу про активную жизненную позицию.
Я как раз натягивал на плечи ее халатик. И он лопнул между лопаток.
От удовольствия Маришка взвизгнула и вспрыгнула на меня, как на елку. Она всегда такая внезапная. Мы, конечно, упали на диван. Маришка задышала часто-часто, а я подумал: вот сейчас непременно позвонит Архиповна. Женщины чувствуют запах паленого. У меня было, дружил с любительницей мелких зверьков. Не ветеринар, просто много о себе думала. Как-то наступил у нее на хорька, вечно из-под кровати выскакивали мелкие твари, сладко несло мочой, сахаром, опилками. Понятно, хорек пукнул и отключился. «Ой, он умирает, он умирает!» — «Ну и что такого? — удивился я. — Эйнштейн умер. Гоголь умер. Все умрем». — «Ой, он умирает, он умирает! Ну сделай что-нибудь! Хоть искусственное дыхание!» — «Рот в рот?» — «Ну да!» — «А цапнет за язык?» — «А ты его не суй куда не надо». Чувствовала, что я к ней несколько охладел.
В каюте, заказанной на мое имя, действительно нашлась сумка с необходимыми вещами, а в ней спутниковый телефон. Я обрадовался, потому что мобильник (по просьбе Роальда) оставил у Маришки. И тут же разочаровался, потому что обнаружил только вход. То есть по телефону со мной говорить могли, а сам я ни с кем не мог связаться. Роальд все же посадил меня на короткий поводок. Из салона доносилась музыка, но на корму меня не пустили. Буфетчицы, когда я отправился пить кофе, оказались парнями. Бледный утренний свет расползался над рекой, как разбавленная кислота. Но только на реке понимаешь, как обширен мир. Не в том смысле, что никогда не достигнешь края, а в том, что нет у тебя никаких сил достичь его.
Это я вычитал в книжке, оказавшейся в сумке вместе с вещами.
Скорее всего, подсунула ее мадам Генолье. Это ведь она спрашивала, интересуюсь ли я историей.
А еще один свидетель, уже из наших дней, утверждал следующее.
