— Представляю, — кивнул Катасонов, — и, тем более, не могу понять интерес именно к Акчуриной.
— Не более чем ко всем прочим, кто может хоть что-то сообщить. Я не знаю, сколько всего человек включено в разработку. Наверняка не меньше десяти тысяч. Собственно, Игорь, — голос Немирова стал сухим и официальным, француз поставил бокал на стол и посмотрел Катасонову в глаза, — я так понимаю, что ваше руководство не хочет, чтобы я еще раз встретился с госпожой Акчуриной? Вы же не от своего имени говорите о нежелательности дальнейших расспросов, я правильно понимаю?
— Правильно, — вздохнул Катасонов. — Правильно, но неверно. Никто не собирается вам препятствовать, и завтра я, конечно, буду вас сопровождать. Но... Неужели вы сами не видите, как этой женщине тяжело?
Немиров помолчал, насадил на вилку кусочек помидора, но есть не стал, держал перед собой, рассматривал, будто это был экзотический овощ, произраставший только на одной грядке, да и ту уничтожил взрыв, причину которого нужно было понять во что бы то ни стало.
— Вижу, — сказал он, наконец. — Но мне кажется... Это лишь интуиция, Игорь, но, поверьте, за двадцать лет работы я привык не то чтобы доверять интуиции, но понимать, что она действительно существует, и к ее тихому шепоту нужно прислушиваться. И мне кажется, госпожа Акчурина что-то знает. Возможно... Нет, даже наверняка не о самом взрыве. Не исключено, Акчурин в разговорах с женой по телефону упоминал что-то... или кого-то. Может быть, он обратил внимание на что-то необычное, рассказал об этом Вере Владимировне, а она пропустила мимо ушей, ее иные вещи интересовали, и нужно очень терпеливо спрашивать, выводить ее на определенные воспоминания. Со стороны кажется, что я задаю лишние вопросы и мучаю человека, но может... только может быть, что в ее памяти есть информация, которая поможет в поиске террориста.
— Наверно, вы правы, — покачал головой Катасонов. — Знаете, что я вам скажу, Рене... Кстати, почему вас назвали французским именем, а не русским? У вас ведь и мать, и отец — русские. Только потому, что живут во Франции?
— Что вы! — улыбнулся Немиров. — Мама моя... как это сейчас говорят... фанатка Чайковского. У нее полное собрание записей, она покупает любой диск, если там среди прочего есть неизвестный ей романс или камерная сюита Чайковского. Меня назвали Рене в память о короле из «Иоланты». Помните? Но вы хотели задать другой вопрос, или интуиция меня подводит?
— Другой, — согласился Катасонов. — И не вопрос, а предположение. У меня тоже есть интуиция, хотя, понятно, не такая, как у вас, — опыт работы меньше, да... Неважно. Мне кажется, существует какая-то информация, о которой вы не говорите. Что-то не так с этим взрывом?
— Почему вы так думаете? — Немиров прикрыл глаза, и Катасонову показалось, что его будто просвечивают невидимыми лучами.
— Не знаю, — сказал Катасонов. — Вы ни разу не употребили слово «атомный» или «водородный». Вы раз тридцать... если точно — тридцать четыре раза... сказали: «взрыв» и «теракт в ашраме». Без определений. Случайно? Во всех документах и репортажах говорят об атомном взрыве, о пронесенном в ашрам ядерном фугасе, а вы... Не могу отделаться от мысли, что это не случайно.
— Вы хорошо считаете, Игорь, — улыбнулся Немиров. — Тридцать четыре... Ну-ну. Собственно, информацию вы или ваше руководство можете получить... да что я говорю — наверняка получили у своих физиков. В Интерполе есть русские эксперты из Института Физических Проблем... фамилий не знаю, но вашему руководству они, скорее всего, известны. Это я к тому, что на самом деле у меня нет причин не говорить вам... Видите ли, Игорь, взрыв был очень странным. Очень.
— В каком смысле? — Катасонова раздражала манера Немирова разговаривать, не открывая глаз. Может, он так лучше видел, но впечатление производил странное — будто говоришь со спящим, который вовсе тебя и не слушает, а смотрит третий или пятый сон, на реплики отвечая автоматически, как робот с заданной программой. Впечатление, конечно, было неверным, но избавиться от этого ощущения Катасонов не мог.
— Вы разбираетесь в физике, Игорь?
— Гм... В принципе.
— Хорошо. Говорят, что произошел атомный взрыв, энергетическая мощность которого соответствует двумстам тысячам тонн тротила. Десять бомб, таких, как американский «Малыш», сброшенный на Хиросиму. Это все верно. То есть верны числа. Но есть вещи, которые пока объяснить не могут. Физики не могут, в том числе ваши, русские эксперты.
Немиров сделал паузу, открыл, наконец, свои зеленые глаза, бросил взгляд на еще не початую бутылку «Будвайзера», и рука Катасонова сама собой потянулась к бокалу. Немиров подал знак проходившему мимо официанту, тот быстрым движением откупорил бутылку и наполнил бокалы, ни капли не пролив и оставив высокую шапку пены.
