— Не надо так нервничать, Игорь, вы мне на рубашку пивом капнули... Ничего. Работали, понятно, несколько экспертных групп. Индийцы уже на третий день запросили помощь у Штатов, России и Израиля. Интерпол подключился на четвертые сутки. Армейские подразделения были там к вечеру первого же дня — через восемь часов после взрыва. Первое, на что обратили внимание, — очень низкая наведенная радиация. При ядерном взрыве основные разрушения производит ударная волна, лучевой удар вызывает пожары, но только вблизи от эпицентра способен, скажем, обратить человека в тень, как это было в Хиросиме. А в ашраме все оказалось не так. У индийских специалистов сложилось мнение, что почти вся энергия взрыва выделилась в виде электромагнитного излучения.
— Чистая бомба?
— Перестаньте, Игорь! Нет чистых бомб. Ударная волна слабая. Радиация почти отсутствует. Недели две понадобилось физикам, чтобы просчитать спектр излучения. Это не секретные сведения, уверяю вас, но в новостях о них не говорили, поскольку статьи с результатами еще не готовы к публикации. Физики очень ревностно относятся к своей репутации, хотят все обсудить до последней буквы, а потом... Но, в принципе... Перед отлетом в Москву я говорил с одним из экспертов, он работает в ЦЕРНе, специалист экстра-класса. По его словам, почти вся энергия взрыва выделилась в виде гамма-излучения. В спектре яркие полосы, нижняя граница на энергии полмиллиона электрон-вольт. Ниже — плавный, но быстрый спад. Пока привели к одной системе данные с разных спутников, пока сопоставили... В общем, сейчас почти на сто процентов физики уверены, что это был аннигиляционный взрыв.
— То есть?
— Аннигиляция. Антивещество вошло в соприкосновение с веществом.
— Ну, знаете... — рассердился Катасонов. — Какое антивещество? Где? Сколько вообще атомов антиматерии физики могут получить на ускорителях? Сотню? И что, кто-то сложил это антивещество в бутылочку, привез в ашрам...
— Конечно, нет! Вы что, смеетесь? Для того, чтобы удержать сто атомов антиводорода, о которых вы говорите, в ЦЕРНе в свое время построили ловушку, которая занимала объем трехэтажного здания!
— Тогда что вы тут мне рассказываете...
— В ашраме Пери-бабы произошел процесс аннигиляции, — твердо повторил Немиров. — При взаимодействии атомов с антиатомами сначала рождаются нейтральные пи-мезоны, их гораздо больше, чем фотонов, но очень быстро пи-мезоны поглощаются и все равно превращаются в гамма-излучение... Вообще-то, этот процесс даже и не посчитан точно, потому что экспериментальных данных очень мало. Короче: для того, чтобы случилось то, что произошло в ашраме, необходимо аннигилировать от пятидесяти до ста граммов антивещества. Столько на Земле нет и никогда не было.
— Если вы скажете, что это взорвался корабль пришельцев...
— Какие, к черту, пришельцы!
— А откуда тогда?..
— О том и речь, — Немиров допил пиво и достал кошелек из висевшей на спинке стула сумки. — Я заплачу, Игорь, и не спорьте.
— Я не спорю, — пробормотал Катасонов.
— По-моему, — сказал Немиров, когда, расплатившись, они вышли на улицу, — с нас... как это правильно сказать? Содрали, да? С нас содрали рублей на двести больше, чем следовало.
— А сколько следовало содрать? — улыбнулся Катасонов.
— Восемьсот сорок. Если я правильно читал меню.
— Давайте вернемся, и я...
— Ради Бога, Игорь! — Немиров ухватил Катасонова за локоть. — Ну что вы, право... Это ваша машина?
— Да. Вы в отель или хотите по Москве погулять?
— В отель. Может, вечером еще выйду. Не знаю.
— Не понимаю я вас, Рене, — пожаловался Катасонов, вырулив в крайний правый ряд. — Первый раз в России, а из отеля ни ногой. Сами русский, неужели вам не интересно...
— Интересно, Игорь. Но... как бы вам объяснить... У меня географическая фобия.
— Какая?
— Нет такой болезни, это я так, пытаюсь... Понимаете, меня совершенно не интересуют города, здания, площади, улицы, люди, толпой бегущие по делам, машины, стоящие в пробках...
— А еще музеи, театры, — подхватил Катасонов, подумав мимолетно, что в последний раз был в театре, когда учился на третьем курсе, что же смотрел... да, «Восемь женщин» в Малом, а в Третьяковку заглядывал с Настенькой, когда ухаживал за ней и хотел выглядеть большим знатоком классики, не помогло...
— Да-да, музеи и театры, как же. Не люблю театр и совсем не понимаю Шекспира, когда он говорит, что весь мир — театр. Глупости. Мир естествен, театр нарочит. Люди не играют самих себя, иначе нормальные отношения были бы невозможны. Любовь, дружба... А музеи в век Интернета — вообще анахронизм. Игорь, я прекрасно знаю, что и в каком порядке расположено в любом зале Пушкинского музея. А если чего-то не запомнил, то всегда могу зайти на сайт и найти то, что нужно. Вы скажете: это не настоящее? Я не так увлекаюсь живописью, чтобы непременно смотреть на подлинного Шишкина, а не на качественную фотографию. И если совсем честно, Игорь: ненавижу толпу. Не люблю, когда меня ведут и показывают. И... Послушайте, что-то я разбрюзжался. Мы приехали?
Машина остановилась перед входом в «Националь».
