— Еще нет, но всерьез над этим задумываюсь.
Наверное, я был убедителен. От неожиданности Пашка, даже не вспомнив о полагающейся ему мзде, пропустил в наш студенческий храм каких-то девиц, пытавшихся в него внедриться без пропусков. Я проследовал за девушками и в лифт.
Анна-Мария были уже дома. Анюня, может быть, вообще сегодня из комнаты не выходила, просидев весь день за компьютером.
Ко мне сразу начали приставать с глупыми вопросами о моем самочувствии, но я только отмахнулся. Выпил чая с сухой хлебной коркой — и стал сыт. Таинственное желание по-прежнему поднималось откуда-то изнутри и жгло душу.
Потом я сидел напротив Анюни с Манюней, молча их разглядывая, они застенчиво отводили глаза. Я вдруг понял, что люблю их. Нет, я только теперь их полюбил! Потому что любовь — это не трепет жил и не замирание сердца. Любовь — это изумительная, всепоглощающая боль сострадания, которая единственно и способна дать тебе понять, что такое жить. И только теперь я впервые ощутил всеохватное чувство полноты бытия своего, и понял, что люблю. Я, кажется, облизнулся. Анна-Мария, правильно приняв это на свой счет, но истолковав превратно, начали строить мне глазки.
Я им не отвечал. В голове продолжали роиться неопределенные мысли, сердце ныло от неизбывной любовной тоски и вконец измучившего меня желания неизвестно чего. Пришло новое чувство — горячее убеждение в том, что своим загадочным желанием я вскоре должен разродиться словно выношенным в собственной утробе ребенком. И этот драгоценный плод мой, сокровенная мука сердца, открывшись, уже никогда меня не покинет. Навсегда поселится в душе моей, озаряя тихим сиянием ее бытие в вечности. И почти сразу нахлынуло ощущение того, что долгожданное желание наконец созрело и рвет родовые оболочки, отливаясь в форму внутреннего слова. Я не сдержал порыва и его озвучил, воскликнув:
— Господи, как же хочется сделать что-нибудь доброе!
Анюня отодвинулась от меня подальше, Манюня смахнула слезинку со щеки. Я тоже промокнул глаза. Новорожденная часть моей души агукала и пускала пузыри, сердце мое ликовало.
Я улыбнулся девчонкам широкой, жизнерадостной улыбкой. Осмелюсь предположить—лучезарной. Анюня немедленно вскочила и помчалась искать себе компанию на Мэнсона — не пропадать же билетам. Сведений об очередной отмене концерта до сих пор не поступало. Манюня идти на Мэнсона отказалась наотрез. «Хватит с меня вашей мистики, — сказала она, — сыта по уши». И уехала в свою математическую общагу.
Я Манюню понимал, сюда вскоре должны были нагрянуть Ангелы Господни. Зачем лишний раз мозолить им глаза? Но все-таки удивляло, с какой легкостью и она, и Анюня воспринимали коренную ломку моей судьбы и личности. Как будто со мной происходило нечто вполне естественное и не особенно страшное. Как будто мои перемены девчонок не затрагивали, ничего в их жизни не меняли. Неужели я для них так мало значил? Может быть, очищение от скверны коснулось и их? Может быть, это заразно?
До назначенного часа времени оставалось навалом. И я сел писать эти записки, надеясь с их помощью привести свои разбегающиеся мысли к единому знаменателю. Помимо этого, требовало немедленного утоления новорожденное желание делать добро, а если я предам гласности свои перипетии с Великой Ключицей, то, несомненно, принесу людям некоторую пользу. Ведь кто-нибудь сможет извлечь из происшедшего со мной очевидные уроки, сделать правильные выводы. И я вдохновенно, как Анюня, забарабанил по клавишам.
Даже вдохновеннее. Сейчас я смотрю на этот документ, и у меня в голове не укладывается, как я мог набарабанить столько в один присест.
К настоящему моменту я не только смирился со своим жребием, но и перестал на него сетовать. Действительно, пусть я лишаюсь моих Анны-Марии и пива с сосисками, преферанса, рок-музыки, бокса. Даже генетики, дьявол с ней. Зато какие передо мной раскрываются горизонты и перспективы! Стезя пророка, таким образом, манит меня с особенной силой.
Бармалея я простил — Господь ему судья. Анюню, если она с Яшкой заодно, — тоже. Ее я вообще люблю. Мои внутренние метаморфозы меня теперь только радуют, себе прежнему я не могу не ужасаться.
Но за три или четыре часа, которые потребовались мне, чтобы изложить события последних суток, сомнения иного рода стали одолевать меня...
Ибо даже заключая Контракт на минимальных условиях, я получаю дар, который обременяет меня величайшей ответственностью. Я ее не боюсь, но достоин ли ее? Кто я такой, чтобы Благодать Господня благоволила ко мне по-особенному? По какому праву я претендую на то, в очереди за чем стоят другие, куда более капитальные люди?
Правильно говорила София: искусишься сам. Потому что свалившееся на меня и есть не что иное, как искушение. Хотя и такое... шиворот-навыворот. Но и все равно, оно должно быть преодолено, какой бы ни обладало силой. Я не заслуживаю ни стези пророка, ни даже Спасения и теплого местечка в Раю. И не могу идти на Контракт, которого недостоин.
