— Нам читали другие книги. О светлом будущем, о покорителях космоса, об интернатской дружбе, — я вспомнил совсем о других вещах, и меня передернуло. — С тех пор я не люблю фантастику.
— «Впереди — ориентир, мерцающий огонек, — напевно сказала она. — Может, это наш дом, или звезда, или просто обман зрения, — мы идем дальше, потому что там, впереди, нас с тобой ждут». Так-таки и не любите?
—Те слова произнес отец, оставивший дочку в интернате. Он видел ее раз в год, всего лишь — пока не погиб.
— Но слова от этого не стали хуже.
— Слова мало что значат, если... — я замолчал. — Постойте. Как вас зовут?
— Анжела.
— Родион, — я невольно посмотрел в сторону пальто, где остался именной пропуск. — Анжела, как вы догадались, где я вырос?
Она проследила за моим взглядом.
— Вот оттуда, — кивнула она. — На вас пальто такого же кроя, как когда-то у моих ребят. Помню, я сама ездила на фабрику: проверяла ткань, беседовала с тамошними мастерицами... Я угадала?
— Да, — помолчав, согласился я. — Другие мне просто... не подошли.
— А еще я видела ваши картины, — призналась она. — «Сквозь трамвайное стекло» — это ведь вы?
Сколько раз я слышал этот вопрос? Пятьдесят, шестьдесят?
Дай бог, чтобы спросили еще раз.
— Я восемь лет водил трамвай. Как раз в позапрошлом году, когда я ушел, с Тверского проспекта сняли последние рельсы. Отложилось в памяти, наверное.
— Шутите? Вместо того, чтобы рисовать?
— Чтобы не умереть с голоду, — пожал плечами я. — Да и компания подобралась неплохая. Уволенные программисты, математики, переводчики... даже один кандидат наук. Вы ведь и сами пошли в уборщицы не от хорошей жизни, верно? Или...
Анжела покачала головой, вглядываясь в Виктора. Тот, хмурясь, набирал что-то на ноутбуке. Рядом лежали пистолет и спутниковый телефон.
— Неужели трансляцию в сеть устроит? — почти с любопытством сказала Анжела. — Ребята в прошлый раз до такого недодумались.
Я вопросительно поднял бровь.
— Приют «Архимед», — тихо сказала она. — Слышали?
— Помню, но смутно. Читал в новостях; там, понятно, ничего не рассказывали. Да я и не любопытен... Дети взбунтовались, кажется?
Она кивнула.
— Я была старшей воспитательницей. Разбудили среди ночи... еле успела халат накинуть. Согнали всех в столовую, от мала до велика; впрочем, младше десяти никого и не было. Страшно... темно... холодно очень; зима была.
Она обняла себя руками.
— Почему? — я бросил взгляд на Виктора. — Почему они пошли на это?
— Старшие мальчики решили померяться силами с государственной машиной, — она иронически качнула головой. — Хотели изменить законы... чуть ли не жаловаться президенту собирались. Мне кажется, им просто хотелось в семью. Вы же знаете: усыновят десять, двадцать ребят, но всегда найдется и тридцать пятый, и сорок шестой...
— Я, наверное, был семьдесят девятым, — кивнул я. — И вы тоже? .
— Хм? Нет, я потребовала, чтобы меня вычеркнули из списков, — Анжела совсем по-детски покраснела. — Ждала маму...
— Простите...
— Ничего... Так вот, нас быстро освободили, уже к вечеру следующего дня. И жертв не было — в тот день не было. А Юрка не выжил. Порок сердца. Он жил в той комнате, где... где все началось. Не стал брать в руки оружие: пошел в столовую вместе со всеми. Но и не донес, — она криво улыбнулась. — Мушкетеры: и не заметишь, когда верность дружбе превратится в подлость...
— Мне жаль, — тихо сказал я. — Он для вас что-то значил?
Анжела покосилась на меня с каким-то боязливым уважением.
— Как вы... сразу увидели, — произнесла она удивленно. — Да. Я его любила. Взрослая женщина — пятнадцатилетнего мальчишку. Он меня утешал, там, в столовой, а я его целовала... и еще один раз, на прощание. В интернат, конечно, я потом не вернулась: куда уж мне. Желтый штамп, один шаг до пожизненного надзора.
Я закрыл глаза. Как же хорошо, что у нас в интернате этого не было. Не было, не было, не было...
— Вы меня презираете, — утвердительно сказала Анжела.
— Нет. Но вам лучше поискать себе другого собеседника. Когда нас освободят, я сообщу в службу безопасности.
—Да, я в вас не ошиблась, — грустно усмехнулась она. — Уж кто-кто, а вы бы на месте Юрки точно донесли...
По стеклянной крыше беззвучно побежали струи. Снова дождь...
Я вспомнил себя в интернате — мальчишку, прижимающегося лбом к стеклу. Если бы кто-то взрослый и понимающий коснулся его плеча и предложил любовь — любую любовь вместо одиночества... Да еще в год, когда голова кружится от любого запаха духов, а гормоны сходят с ума...
Меня снова передернуло.
— Анжела, я вырос в приюте. Вы же знаете, что из детей там можно веревки вить. Когда мне было пять, нам читали вслух «До-мовенка Кузьку». Знаете, как плотно все сгрудились вокруг воспитательницы? Как бились, чтобы их погладили по голове? Это рай для манипулятора. А потом, двадцать лет спустя...
