Своему врачу я сказала: «Это первый и последний раз, когда вы что-то говорите моей дочери о моем здоровье!» Я не хотела, чтобы ей звонили, беспокоили по пустякам, отрывали от работы. Я бы выписалась через несколько недель, и она бы ничего не узнала. Мне решать, как распоряжаться собственным телом, мне решать, стоит ли в следующий раз…
Я теряю зрение. Не различаю очертания и формы. Все, что мне осталось, – это кляксы. Игра теней, размытые изображения. Скоро наступит темнота. Полное затмение в моей жизни. И я навсегда останусь в темноте. Но есть вещи, которые я хочу увидеть до того, как это произойдет. Синее море, зеленые глаза моей дочери, пшенично-желтые волосы Валентины и ее красные от малины губы.
Конец жизни я встречу не стоя на ногах, а поверженной. Настроение на нуле. Я хочу умереть, я устала от жизни.
Во всяком случае, я довольно утомилась от этого мира, который отдаляется от меня и всегда делает не то, что должен. Я устала от того, что мой голос, мои мысли и слова не имеют значения. Я разочарована: достижения, которых я с таким трудом добилась в начале жизни, сметены, как крошки со стола, и все возвращается к отправной точке и даже регрессирует – сейчас, когда моя жизнь подходит к концу. Столько сил потрачено, столько бессмысленных жертв принесено. Все напрасно. Все впустую.
Жизнь, которая в итоге не имеет никакого значения.
«Однажды я отправлюсь в путешествие», – говорю я ей. «И давно ты это запланировала?» – спрашивает она. «Это всегда было в моих планах». – «Куда?» – «Далеко». «Надолго?» – продолжает она, обеспокоенная моими странными планами, которые вдруг становятся гигантскими, безответственными.
Каких-то вещей моя дочь иногда не понимает, хоть и очень умна. Если она не хочет чего-либо слышать или видеть, она это просто игнорирует. Просто не рассматривает. Ее простосердечие не позволяет ей читать между строк.
Мама много спит. Я спрашиваю, нормально ли это, и мне отвечают, что да, что «это хороший знак, мозгу нужна энергия, которая позволит восстановиться телу». Мне сказали, она останется в нейрососудистом отделении дней на десять.
Я смотрю на ее тень. Узнаю ее. Она такая же, как и в мамины тридцать пять лет. Вот только ей уже не тридцать пять. Тень не стареет, не меняется. Она все так же молода, как и прежде.
Я закрываю глаза. Хочу снова увидеть ее такой, как тогда, когда мне было шесть лет. «Мою маму зовут Габриэль. Она высокая, у нее красивые зеленые глаза, нежная кожа, и она так хорошо пахнет! И еще моя мама самая красивая!»
Пусть она никогда в это и не верила. И уж тем более не верит теперь.
Время идет, ей становится лучше, но она все так же много спит. А когда просыпается, то все еще остается в оцепенении. Я смотрю на нее, но она меня не видит. Она больше не видит меня.
И чем больше я смотрю на нее, тем больше ее люблю.
Столько времени прошло, но это не меняется.
Она просыпается и садится в постели. Просит зеркало. Я не знаю зачем – увидеть себя или понять, что видит на самом деле. Наверное, и то и другое. Я протягиваю ей зеркало, и она, взглянув на себя, говорит мне его выбросить. Навсегда.
Я ожидала, что с возрастом перестану узнавать себя, что мне не будет нравиться мое отражение в зеркале, я буду больше походить на собственную мать. Прикасаясь к своему лицу, я все еще узнаю его, но когда Лили протягивает мне зеркало – нет, это не я. Это кто-то другой, какая-то незнакомка, я не хочу ею быть. К счастью или несчастью, мне даже не приходится снимать очки, чтобы спрятать голову в песок: я и так ничего не вижу. Все размыто.
Лучше я снова засну. Может быть, это всего лишь дурной сон, а когда я проснусь, то снова стану прежней.
– Мама, тебе что-нибудь нужно?
– Я хочу газированной воды.
– Я принесу.
Возвращаясь от вендингового автомата, я спрашиваю на сестринском посту, нет ли у них бумаги. Когда я возвращаюсь, мама снова дремлет. Я смотрю на нее, такую спокойную. Беру карандаш, рука сама знает, что делать, движется уверенно. Ничего не забыла. Я не могу оторвать взгляда от мамы. Зарисовываю каждую ее черту, один рисунок, второй. Потому что я считаю ее красивой. Потому что я хотела бы, чтобы она видела себя такой, какой вижу ее я. Потому что мне все еще нужна мама, сильная мама, мама, которая не сдается.
Моя мама всегда меня поражала. Она делала столько всего, чего никогда не делала я, чего я не умею. У меня нет ее энергии, ее смелости.
Она просыпается.
– Ты снова начала рисовать? – спрашивает она меня. – Это хорошо, дочка, ты всегда была талантлива. Но, не стану врать, я не вижу ничего, кроме каких-то пятен, серых и черных. Я чувствую себя как лошадь в шорах и задыхаюсь. Что ты нарисовала?
– Тебя, мама.
– Да?
Помолчав, она спросила:
– Ты больше не используешь цвет в своих рисунках?
– Подожди-ка, а ты права, мама. Я добавлю красок.
Добавлю красок в твою жизнь. Как раньше.
