Мы последовали за ним. В сумрачной глубине сарая виднелось кольцеобразное сооружение, составленное из отполированного до блеска металлического блюдца и плоского поблескивавшего в полутьме кольца того же металла, в которое дядя заключил блюдце. Между блюдцем и краями кольца, отточенными как бритва, образовывался узкий проход, по которому спокойно катились шарики. Их равномерное и постоянное движение покоряло захватывающей простотой и в то же время пугало непостижимой загадочностью, ведь по идее шарики когда-то должны были мало-помалу начать замедлять свой ход. Возле чудо-конструкции валялось несколько неиспользованных шариков. Я поднял один из них — он был легче пуха. Прокатил по ладони. Сила земного притяжения как будто не действовала на него. Я наблюдал за бегущими шариками. Благодаря расположению блюдца и внешнего кольца шарики, прокатываясь по зазору и постоянно опираясь в двух точках на ребра блюдца и кольца, встречали минимальное сопротивление. И тем не менее я не мог до конца поверить, что движение их будет длиться вечно; ведь в первую очередь оттого, что шарики были невероятно легки, обычное сопротивление воздуха неминуемо погасило бы их инерцию.
— Две поверхности, которые являются опорой шариков, обработаны настолько тонко, что трения как такового нет, — объяснял дядя.
Теперь, когда он показывал свое детище посетителям, можно было постоянно слышать это «как такового», что неизменно лишь укрепляло мое скептическое отношение к дядиной затее, хотя шарики без малейшего намека на усталость и все в том же темпе вершили свой бег перед изумленным взором друзей и родственников.
Но главный итог заключался не в самом перпетуум-мобиле, не в том, что была доказана возможность невозможного. Просто теперь мой дядюшка был обречен на бездействие. Цель жизни была достигнута, и он не знал более, чего ему желать и что создавать. Теперь, если не заглядывали посетители и некому было демонстрировать вращающиеся шарики, он садился в гостиной возле окна, опускал руки на колени, но его пальцы не останавливались ни на секунду, как будто составляли часть того движения, в сарае за домом. Мой дядюшка буквально таял на глазах, сморщивался. Он, подобно Симеону, наверное, мог бы сказать: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром. Ибо видели очи мои спасение Твое». Было ли в этом истинное спасение, остается для меня неразрешенным вопросом и до сих пор. Тем не менее шарики продолжали вращаться. Сначала мне представлялось, что происходит это за счет их ничтожного веса — всякий раз, как кто-нибудь открывал дверь нашего сарайчика без окон и некоторое время шарил по стене в поисках выключателя, возникал совершенно незаметный воздушный поток, которого было вполне достаточно, чтобы привести их в движение; потом я предположил, что сама конструкция опорного желоба вызывала движение воздуха, подталкивающее шарики. Но проверить свою гипотезу я не решался, боясь нарушить это эфемерное движение. В разговорах с дядей я все же стоял на том, что энергия подобного движения пропадает впустую, что оно не имеет ни смысла, ни цели, ни какой-либо практической ценности. Дядюшка слушал меня — и словно не слышал; его лицо озарялось блаженной улыбкой человека, который обрел наконец то, что искал всю жизнь, и теперь может спокойно покинуть земную юдоль. Он отошел во время послеобеденного сна. Заснул и уже не проснулся. В тот день у меня не было лабораторных работ. Я никогда не мог представить себе, что смерть способна прийти так тихо и незаметно. Во мне не было ощущения безысходной печали или горестной утраты, просто случилось то, чему суждено было произойти.
Я остался жить у тетушки в просторном доме, шарики в сарае продолжали вращаться, я исправно ходил на занятия, сдавал в срок текущие экзамены, потом — выпускные, почти ни с кем не общался и проводил вечера напролет за чтением философских и теологических трудов, книг по современной физике и радиоастрономии, которые были очень созвучны моей тяге к мистическому. Меня неотступно преследовал страх вновь очутиться в том же мирке, который некогда породил меня. Нельзя сказать, чтобы я стыдился этого окружения, нет, скорее я опасался быть втянутым в удушливую атмосферу тупого, инертного мышления, где под счастьем понимают удовлетворенность достигнутым и отсутствует потребность в переменах, где пределы духовного ограничиваются знанием рыночной конъюнктуры и ссудных процентов на теплицы. Однако обстановка в университете была не намного лучше. Как правило, после одного-единственного научного успеха, по большей части кандидатской диссертации, человек посвящал себя на всю жизнь административно-организационной работе.
