Мы зашагали по тропинке и через открытую калитку попали в лес. Опять в небе удивительно ярко сияло солнце, особенно на опушке, куда мы вскоре вышли. Дальше идти не стоило — кончилась зелень, началась безобразная бетонная мостовая. Мы остановились, освещенные солнцем, я опять увидел легкий пушок на ее верхней губе и спросил:
— Ты уезжаешь прямо сегодня вечером?
— Нет, завтра утром.
— Я тоже. Сегодня вечером в соборе с двумя колокольнями состоится концерт. Ты не хочешь пойти со мной?
— У тебя что, нет компании получше?
— Где же найти компанию лучше тебя?
— Ты приглашаешь меня только потому, что у тебя здесь нет знакомых, а идти одному не хочется.
— Неправда, неправда! — горячо воскликнул я. — Я приглашаю тебя потому, что ты мне очень, очень нравишься.
С этими словами, охваченный безотчетным желанием утешить ее (а в чем именно утешить?), я погладил ее по спине и по руке до самых пальцев и слегка пожал их. Не успел я отпустить руку, как она сама крепко сжала ее, взглянула на меня снизу вверх, глаза ее внезапно заблестели, и она сказала:
— Ты мне тоже.
Меня поразила страсть, с какой она завладела моей рукой. Мы услышали звонок: конгресс продолжался. Крепко держась за руки, мы во весь дух побежали обратно. Во время заключительных докладов я, сидя рядом с ней, чувствовал усталость и глубокую печаль, ту печаль, которая неизбежно приходит на смену огромной радости и, хотя противоположна ей, еще долго живет в сердце, как бы безгранично ни был счастлив человек в эти мгновения. Кстати, последний доклад был о лошадях и сопровождался короткометражным фильмом об их поведении. Мы увидели, как лошади гоняются друг за другом, играют, обнюхивают и ласкают друг друга. Я окончательно убедился, что основным элементом в поведении лошади, которую я видел в день приезда, была ласка.
После фильма о лошадях мы пошли через лес в город. Прогулка была длинная, и не потому, что я заблудился, а потому, что уже бывал здесь и знал, как притвориться, будто потерял дорогу. Не представляю, чтобы когда-нибудь мне довелось увидеть более красивые алые листья бука, более красивые грибы, чем в тот день. Когда мы в первый раз поцеловались, я спросил ее:
— Но имеем ли мы право так поступать, ведь мы оба семейные люди?
А она, обнимая меня со всей силой своей страсти, ответила:
— Лучше сжечь свой дом, чем запереться в нем.
Буксирчик стрелой пронесся в сторону Эймёйдена и мгновенно скрылся с глаз. А меня вдруг охватило сомнение. Что же будет? Мне, как сказал Вальтер, надо присутствовать на киносъемках, в которых будут участвовать zwanzig Ratten[61]. Из этих двадцати я оставил десять, а насчет всего прочего не протестовал. Договорились мы с Вальтером еще две недели назад — тогда невозможно было предусмотреть, что приключится за это время.
Может быть, этот буксирчик, видимый сейчас на горизонте как украшенная плюмажем точка, после съемок вернется. Но почему же парусник, на котором я нахожусь, плывет в противоположном направлении? Это большой, внушительный корабль с надутыми красно-коричневыми парусами — красавец, в самый раз для съемок. Рубки на нем не было, прямо на палубе — открытый компас и штурвал, за которым стоял и спокойно вглядывался в даль молодой человек с усиками. Я подошел к нему и спросил:
— Куда это мы? Что собираемся делать?
— А-а, — сказал он, — ты здесь? Не знал, что ты теперь крысами занимаешься; ты же всегда пишешь статьи против женщин?
— А разве между женщинами и крысами такая уж большая разница?
— Думаю, что да.
— Да нет, ручная крыса — милейшее существо на свете, с дикими же сладу нет, как и с женщинами.
— Ты, я вижу, действительно в этом деле разбираешься! Надеюсь, ты их на корабль не выпустишь?
— Не знаю, как решит Херцог.
— Только бы их не стали выпускать.
— Мы так и будем крейсировать тут у входа в эймёйденскую гавань?
— Нет, а что?
— Мне ведь после съемок надо обратно.
— Обратно? Нет, обратно мы не пойдем.
— А куда же?
— Куда вы — не знаю. Судно нанято для прогулки из Эймёйдена до Хеллевутслёйса. Надеюсь, в восемь будем там. Так оно, верно, и получится при нынешнем ветре.
— Да, но если… Ничего не понимаю, меня пригласили в Эймёйден на съемки нескольких эпизодов с крысами. Привезли на машине, и я понял так, что меня на той же машине через час-другой отвезут обратно.
— Выкинь-ка это лучше из головы.
— Но это же бред какой-то. Зачем мне вообще плыть с ними в Хеллевутслёйс? Сегодня в полчетвертого у меня назначена встреча.
— Я действительно понятия не имею, что будет, мы с Джоном идем на этом судне в Хеллевутслёйс, а вы, может быть, пойдете с нами, а может быть, вас подберут по пути. Спроси у немцев, они все точно знают.
Я повернулся к чернявому коренастому мужчине у поручней и по-немецки спросил, что они собираются делать, но он, оказывается, говорил только по-французски и, когда я повторил свой вопрос по-французски, ответил:
— Не знаю.
