— До чего ж красивые, особенно когда хорошо вымыты, стоят себе и сверкают на солнышке — душа радуется!
Через дамбу мы подъехали к кладбищу. Отец отпер калитку возле главного входа. Над дорожкой, что вела к часовне, сияла луна. Отец посмотрел на нее и заметил:
— Полнолуние… Ну-ну, наверняка какой-нибудь ненормальный по кладбищу шастает.
— Как же так? — удивился я. — Калитка-то на запоре.
— Возьмет да и перелезет через забор, на это у них ума хватает.
Я крепко держал отца за руку. В ветвях каштанов у Еврейской могилы послышались какие-то странные звуки.
— Грачи, — сказал отец.
Кругом шелестело и шуршало, но когда мы дошли до часовни, откуда все кладбище открывалось как на ладони, то никого не увидели — ни на дорожках, ни у могил. И тем не менее всюду мнилось чье-то присутствие, не столько живого существа, сколько чего-то безымянного, неизъяснимого.
— Надо завтра маленько покосить траву, — сказал отец, — ишь, как вымахала-то, а после обстричь ее возле этих треклятых надгробий. И какой только мерзавец выдумал надгробные плиты! Попадись он мне, уж я бы его схоронил.
У шлюза рядом с голыми липами затрепетали какие-то белые фигуры. Я невольно стиснул отцовскую руку.
— Ты что? — спросил отец.
— Вон там… — прошептал я.
— Что «там»?
— Белое…
— А-а, это просто туман. Ты ведь не испугался? Сам-то я в жизни ничего не боялся. Даже когда в войну один вонючий моф[77] приставил мне к брюху автомат — и то не боялся. Потому что пугал он меня смертью, ни больше ни меньше, а уж если помрешь, так и бояться перестанешь. Значит, его автомат мог только прикончить страх. Вот и мотай на ус. Никогда ничего не бойся, даже атомной бомбы. Чего она может, бомба-то? Избавит тебя от страха, который сама же и нагнала, вот и все.
Голые ветки раскачивались из стороны в сторону Шелестел и поскрипывал куст рододендрона. Гравий на тропках словно бы постукивал — камешек о камешек. А все же была почти полная тишина, но именно это «почти» вызывало впечатление неимоверного шума, хотя, как и раньше, вокруг не было ни души. И только когда мы дошли до участка, где хоронили по первому разряду отец задумчиво, почти без удивления в голосе заметил:
— Эвон идет родимый.
Я крепко ухватил его и за другую руку, но он высвободился и крикнул громко, на все кладбище:
— Это еще что такое?
Тень, кравшаяся по участку второго разряда, остановилась. В тот же миг сухой тростник у шлюза заскрипел, зашуршал, и оттуда вылетела какая-то немыслимо огромная птица.
— Моя цапля, — сказал отец.
Птица плавно скользнула к тени, которая вновь зашевелилась, отец же вдруг припустил бегом — правда, не в сторону тени, а к сарайчику с инвентарем — и, схватив там мотыгу, прямиком через могилы кинулся за удирающей тенью. Не знаю, сумел бы он ее настичь или нет, если б тень не споткнулась о низенькую ограду подле одного из памятников. Оба — отец и тень — так и замерли, неподвижные в сиянии луны, и я, хоть коленки у меня подгибались, кое-как пробежал метров сто по направлению к ним, поскольку хотел быть рядом с отцом. Но когда стал разбирать, о чем они толкуют решил дожидаться у куста рододендрона.
— Неужто сегодня ночью? — спросил отец.
— Да, — ответила тень, — я точно знаю, потому и хочу дождаться тут, пока она выйдет из могилы. Встречу ее а потом мы вместе отправимся к господу.
— Тогда вот что, — сказал отец, — раз уж вы все равно будете ждать, сделайте доброе дело: подстригите траву вокруг памятников, а я за это не стану вас выгонять. Идет?
— О, конечно, — согласилась тень.
— Пойду принесу вам ножницы. — С этими словами отец в молочном сиянии луны зашагал к сарайчику и, поравнявшись со мной, чуть ли не весело сказал: — Этот дядька думает, что сегодня ночью будет второе пришествие. Два года назад он схоронил жену и хочет теперь встретить ее здесь, когда могила отверзнется. Славный мужик, такому вазы сшибать ни к чему, так что, по мне, пускай остается.
Отец открыл сарайчик, исчез внутри, немного спустя появился опять с секатором, ножницами для травы и лопатой, и мы вместе пошли к тому дядьке, который ждал под сливой. Отец вручил ему ножницы, а лопату прислонил к черной мраморной плите.
— А лопата зачем? — спросил дядька.
— На всякий случай, — пояснил отец. — Вдруг понадобится пособить вашей супруге выбраться из могилы.
— О, большое спасибо! — горячо поблагодарил элегантно одетый дядька, и глаза его наполнились слезами.
— Что вы, что вы! Подстрижете траву — и будет, поливать не надо.
— Не обращайте внимания, — всхлипнул дядька, — у меня глаза на мокром месте, с тех пор как удалили желчный пузырь.
— Ничего… Только стригите хорошенько. Тогда с дороги вас не увидят. А то полиция мигом прицепится.
Мы направились к форситиям. Отец срезал несколько еще не распустившихся веточек, потом положил секатор под деревце и повел меня к выходу. Мы перешли через дорогу и очутились у дома Грунвелта: художник обитал как раз напротив кладбища. Не успели мы позвонить, а мефрау Грунвелт уже отворила дверь.
— Здравствуй, Пау, — сказала она. — Я так и думала, что вы к нам. Ну, раздевайтесь.
