— Смотрите, — сказал он так тихо, что мне даже показалось, будто я оглох. Прежде чем посмотреть на лысух, я скользнул взглядом по воде и увидал зловеще-четкие контуры темных облаков на глади озера, как бы рвущегося по краям. Я долго не мог оторваться от созерцания погруженных в воду тяжелых облаков и поэтому не сразу заметил, что в центре замершей птичьей стаи нарастает волнение: птицы размыкали ряды, пропуская того, кто решительно и неуклонно прокладывал себе дорогу к воде. Он был пока только на полпути к цели, и я мог лишь видеть, как спокойно и даже небрежно лысухи образуют проход, чтобы тотчас сомкнуться вновь. Я глядел во все глаза. Я боялся хоть на мгновение потерять из виду клочок свободного пространства, перемещающегося по стае к озеру. За моей спиной опять что-то зашептал репортер, но движением плеча я отодвинул назойливый микрофон. Расступились последние лысухи, и в темном сумеречном свете я различил продолговатое черное пятно, которое поплыло по водной глади, надвое рассекая отраженные в ней облака. Оно оставляло за собой маленькие холмики волн, которые, наливаясь, откатывались назад к лысухам, и упорно приближалось к той точке, где закатно-красное, полускрытое облаками солнце зацепилось краешком за воду. Темное пятно переплыло через солнце, слегка заморщинив его расходящимися в стороны и быстро гаснущими волнами. Казалось, не животное плывет по поверхности воды, а кто-то другой тащит из-под него кроткое, сонно-серое озеро. Достигнув каменного берега метрах в десяти от нас, зверь замер в нерешительности. Его голова скрылась под водой и вынырнула метров на пять дальше. Там он наконец выбрался на насыпь и, даже не отряхнувшись, невозмутимо заспешил отлогим, замурованным в камень берегом прочь от нас.
— Он проделывает это каждый вечер, — прошептал охотник.
— Громче, пожалуйста, — сказал репортер, — а то ничего не запишется.
— Он бывает здесь каждый вечер, — повторил охотник, повернувшись ко мне, словно давая мне возможность считывать беззвучные слова с его губ. — Приходит всегда в это время, когда улетают кроншнепы и последние скворцы устраиваются на деревьях спать. Думаю, это старый одинокий самец.
— Что он здесь делает? — спросил я как можно тише.
— Не знаю, скорей всего, ищет вдоль берега местечко, где бы вырыть нору для себя одного, ищет именно здесь, где никто ему не помешает, во всяком случае пока.
— А у вас никогда не возникало желания его поймать?
— Нет, рука не поднимается. Он ведь никому уже не причиняет зла, не брюхатит самок, потому что им не нужен такой старый, отживший свое самец.
Его беззвучные губы больше не двигались, он смотрел на большую темную ондатру, которая неторопливо продвигалась к тому месту, где обрывался каменный берег и озерко переходило в канал.
— По всему видать, скоро помрет, — сказал охотник, — вон как спокойно держится, будто до вечности уже рукой подать.
Ондатра медленно удалялась от нас, осторожно перебираясь с камня на камень. Мне было жаль, что зверь успел уйти так далеко и я различал уже только неясное черное пятно, тонувшее в загустевших сумерках.
— Нет, — сказал маленький седой человек, побывавший в Венесуэле, — нет, я не могу и не хочу на него охотиться. Я прихожу сюда каждый вечер, чтобы убедиться в том, что он еще жив, и каждый вечер от души радуюсь, когда его вижу; и тогда я думаю: с этим миром дело обстоит не так уж плохо, если лысухи расступаются перед старым одиноким самцом и если этот самец еще может найти место для ночлега.
