— А отец-то совсем неожиданно… — подхватывает второй.
— Чего уж там, ведь скоропостижная и безболезненная смерть — благодать божья, — говорю я.
— Нет, — голос старшего звучит строго, — я не согласен с вами, и внезапная смерть не есть благодать Господа нашего. Ваш отец не смог подготовить себя к смерти и ко встрече с Богом Живущим, Владыкой небесного воинства. Ваша матушка должна сейчас подготовиться, и поэтому нам необходимо пройти к ней.
Я молча смотрю на старейшину, тот, собираясь с мыслями для предстоящей беседы, протирает белым носовым платком свой лысый и гладкий череп. Лет через десять и я буду такой же. Мне ничего не стоило бы сейчас двумя-тремя меткими ударами загнать его в воду, но я сдерживаю себя.
Послушайте, моя мать сейчас не в здравом уме, болезнь затронула ее мозг, и она на самом деле в очень тяжелом состоянии. Поэтому лучше будет не заниматься этой подготовкой, все равно она ничего не поймет.
— Доктор говорил нам. Господь подвергает ее суровым испытаниям. Ибо кого любит Господь, того наказывает, помните об этом. От мудрецов и разумных сокрыто сие, детям же малым открыто будет, так неужели мы оставим ее сейчас, когда ее покинул разум?
Я резко поворачиваюсь и иду к дому, распахиваю дверь, в прихожей они снимают свои тяжелые пальто и картузы. На их округлых животах позвякивают золотые цепочки для часов.
Мы проходим в комнату — я впереди, старейшины шаркают сзади. Мне необходимо уловить движение их глаз, когда они увидят маму, седую, высохшую, измученную болезнью.
— Так, сестра, — говорит старший, и лица обоих остаются непроницаемыми, ничто не в состоянии тронуть их, — болеешь, я вижу. Тело бренно, а вот как душа? Ведь это главное.
Я снова пытаюсь сдержаться, но тщетно, поэтому я подхожу к печке и, стараясь произвести побольше шума, с грохотом засыпаю в нее уголь, копаюсь в полупустом ящике.
— Садитесь, — не поворачивая головы, предлагаю я старейшинам.
Они грузно опускаются в кресла, и мне слышно, как скрипят старые пружины, братья потирают руки и пододвигаются ближе к огню, они одновременно закидывают ногу на ногу с едва слышным характерным хрустом суставов.
— Мы начнем с псалма «Твой, Господи, закон блистает совершенством, сердца на правды путь он наставляет».
Старший затягивает громко, он безбожно фальшивит, на слове «закон» вступает второй, мама дрожащим голосом в состоянии произнести лишь несколько слов, она даже не поет, а полушепчет, ее некогда прекрасные глаза наполняются слезами.
— Маартен, я не могу ничего вспомнить. — Голоса ее почти не слышно, и старейшины ничего не замечают.
Они орут на весь дом, их рев перекрывает даже завывания ветра. Последнее слово каждой строки они растягивают, пока хватает воздуха, их лица багровеют, оба так широко разевают рот, что мне виден маленький дрожащий язычок.
— Отчего, сестра, не поешь с нами и вы что же не поете? — обращается младший к нам с мамой.
— Я не могу теперь петь, — шепчет мама.
— В чем же дело?
— Горло.
Старейшины молча сидят на своих местах, большие пальцы четырех рук просунуты за четыре тесьмы подтяжек, по тому, как мерно поднимаются золотые цепи на животах, можно следить за их дыханием.
— Кофе, братья? — шепчет мама.
— С удовольствием, сестра.
— Давай я заварю, — предлагаю я маме.
— Я сама.
Мама проходит через всю комнату, открывает дверь на кухню и поднимает с плиты чайник со свистком. Она растерянно останавливается с чайником в руках, поворачивается направо, налево и наконец ставит его обратно на конфорку. Потом открывает шкафчик, но не тот, из которого обычно достает кофе. Снова закрывает дверцу и возвращается в комнату.
— Маартен. — В ее глазах страх.
— Что случилось?
— Что я?…
— Ты хотела поставить кофе. Садись, я сам управлюсь.
— Да, но…
Я подхожу к маме, обнимаю ее и подвожу к стулу. Она покорно садится.
— «Твой, Господи, закон». — Она произносит одну только строчку, без мелодии. Она плачет. — Я не помню дальше.
Я иду на кухню и закрываю за собой дверь. Там я доверху наливаю чайник, ставлю его на плиту, чиркаю спичкой и подношу ее к конфорке. Вспыхивает пламя. Через боковую дверь я выскакиваю на улицу и, не помня себя, бегу подальше от дома, навстречу буре. Бешеный ливень стегает меня по лицу, я бегу по дорожке и кричу, кричу, но не слышу своего голоса. Сил больше нет, я останавливаюсь, тяжело дыша, я стараюсь сдержаться, но упрямые волны рыданий захлестывают меня и вырываются наружу. Никак нельзя, чтобы эти старейшины видели мои страдания. Я до изнеможения колочу руками по незримому врагу, остервенясь, пинаю деревянный забор, пока боль в ногах не останавливает меня. Я затихаю. Возвращаюсь домой. На кухне я насыпаю в мельницу побольше кофейных зерен: сейчас я заварю им такой крепкий напиток, что у них сердца повылетают из-под ребер. Маме и себе в чашку я наливаю немного кофе, остальное доливаю кипятком, зато им кофе я не жалею. С подносом в руках я появляюсь в комнате и застаю братьев за оживленной беседой. Мама, мертвенно-бледная, как-то съежившись, сидит бочком на стуле, закрыв глаза.
