Сегодня решительно невозможно думать об отъезде. Даже птицы отложили пока свой перелет. Зачем же мне тогда собираться? Зачем вообще уезжать? У меня ведь в запасе всего-навсего несколько дней жизни. Странно, но даже сейчас я никак не могу отогнать ту мысль. День, когда природа замирает и обращается внутрь себя, никак не подходит для раздумий о смерти. Но, может быть, грядущий отъезд рождает в моем воображении химерические фантазии? Наверное, это просто страх расстаться с домом. Не будь внешней необходимости, я бы никогда никуда не ездил. Что еще на свете способно так сильно бередить душу, как день накануне долгой разлуки с домом? Тебе кажется, что больше ты сюда не вернешься, и ты бродишь по дому, выходишь в сад, и тебя преследует одна мысль: мне не суждено возвратиться сюда, я вижу все это в последний раз. Трудно представить себе, но множество людей на земле путешествуют с удовольствием. Интересно, знакомо ли им ощущение отчаянной тоски накануне отъезда? Я должен ехать, чтобы не отстать от новейших тенденций в развитии моей области науки. И вот я без всякой цели брожу по комнатам, выхожу в сад, и каждая мелочь приобретает для меня совершенно особый смысл. Стоит мне завтра проехать первую сотню километров, как эта гнетущая тоска исчезнет, меня затянет стремительное движение вперед по незнакомым дорогам — и только это сознание придает мне силы начать сборы. Знаю я и другое: пройдет первый восторг, и меня вновь потянет домой, как-никак именно эта тяга, если она, конечно, не разрывает душу на части, способна сообщить всему рельефность и цвет, благодаря ей события превращаются в незабываемые воспоминания, ностальгия подобна гармонии в музыке Шуберта. Мне вспоминается, как однажды в Англии, стране для таких людей, как я, этом огромном саду, где даже столичные площади засажены деревьями и цветами, я несколько дней провел у моего коллеги в одном из лондонских пригородов. И уже на четвертый день начался этот злосчастный подсчет: еще шесть дней — и домой. Поначалу считаешь дни, и где-то в в середине срока с тоскливой радостью думаешь: ну вот и половина, теперь до отъезда ровно столько дней, сколько я уже пробыл здесь, однако время идет, а ты принимаешься считать не дни, а часы: осталось семьдесят два часа. И с каждым следующим часом время тянется все медленнее и медленнее, ночью не можешь сомкнуть глаз, жадно прислушиваешься к бою часов на далекой башне, и с каждым их ударом ровно на час укорачивается томительное время ожидания. На память приходят крылатые слова: жизнь коротка, но время вечно.
После одной из таких бессонных ночей с едва различимыми звуками башенных часов я выбрался ранним утром на улицу и мимо серых полусонных домов проселком зашагал к какой-то не то рощице, не то парку, и стоило мне лишь заслышать несметный хор певчих птиц, как мысль о возвращении сама по себе отошла на задний план. Я услышал несказанно прекрасное пение дрозда, и каждый раз, как он готовился начать одно из своих четырех колен, я чуть слышно просвистывал его партию, и дрозд повторял предвосхищенное мною, словно подхватывал мою подсказку. Шесть раз подряд мне удавалось предугадать его следующую мелодию, хотя все дрозды имеют свой музыкальный каскад и узнать их можно только по закономерности его повтора. Это был один из тех редчайших по своей необъяснимости случаев в моей жизни, который обрел материальную реальность лишь как следствие бессонных ночей и гложущей ностальгии.
Минуло еще два дня, и, как всегда бывает, вечером накануне отъезда тоска по дому исчезла (такое же чувство испытываешь, когда внезапно прекращается мучительная головная боль), и я, усталый после заключительного заседания лондонского конгресса, подошел к окну моей комнаты на третьем этаже и долго смотрел на бесчисленные сады и огороды, спрятанные за домами. В каждом я видел родителей и детей, все они по большей части занимались прополкой и собирали в кучу сорняки. С наступлением сумерек тут и там один за другим вспыхнули костры, и к небу потянулись столбы белого дыма, растворяясь в темной синеве безветренного вечера. Ко мне нечаянно вернулось детство, повторенное в множестве дымов над садами, мне вдруг показалось, что у окон своих домов стоят сейчас и другие люди, невольные свидетели чужих воспоминаний, так что я одновременно не просто ощутил свое одиночество, но даже еще сильнее почувствовал отчужденность от всего мира — ни с кем из них я не мог сблизиться, ведь каждый был таким же, как я…
