Какую радость я испытал сейчас! Мне и раньше случалось слышать от него нечто подобное, когда мы вместе уплывали на лодке. Он как будто бы свято верил в силу своих слов, но на самом деле огонек, который он тщился задуть, разгорался с новой силой. Даже если он и был прав в своих попытках все сводить к извечному животному началу в человеке, его доводы мало-помалу приобретали тривиальный характер, потому что не могли ничего изменить. Но как бы убедительно ни звучали аргументы, эмоции все же одерживали верх. Стоило напомнить ему о том, что у целого ряда животных детеныши всегда растут в одиночестве, как он призывал на помощь антропологию:
— Большинству известных культур совершенно не знакомо понятие «влюбленность».
— Это ни о чем не говорит. Большинству культур на земле не известна вера в Христа, а из этого отнюдь не следует, что веры как таковой нет и быть не может или, наконец, что она лишена смысла.
Мне показалось, что я перескакиваю с одной темы на другую, это напомнило мне маму.
— Если все, что ты говорил о животных потребностях, соответствует истине, то я давно бы уже, наверное, поступил именно так, чего проще: заплатил известную сумму, и самые красивые женщины — твои.
— Ты что, хочешь сказать, что никогда…
И в этот же миг он исчез, его сиденье пустовало, и мне некому было крикнуть: «Смотри, еще один коршун», и никого не было рядом, когда на подъезде к какому-то немецкому городку (к тому времени я уже свернул с шоссе, потому что решил заночевать в маленькой шварцвальдской деревеньке) я случайно обратил внимание не необычную птицу, суетящуюся в водах быстрой речушки, вернее, просто бурного ручья. Я переехал через мост и, отыскав подходящее место, остановил машину. Дверцу я оставил открытой и помчался назад, в надежде застать это существо. Странно, сколько лет проходит, прежде чем посчастливится наконец разыскать птицу, увидеть которую давно мечтал. Как, интересно, Якоб объяснил бы это при помощи своего метода, сопоставляя поведение человека и животного? А может быть, не Якоб, а кто-то другой? Пока еще жив, я просто обязан увидеть эту птицу, думал я, подбегая к речке, но тут же тряхнул головой, отгоняя прочь неуместную мысль, и в ту же секунду я увидел ее, о которой знал только по книгам, — единственная из всех певчих птиц, живущая на воде и стоящая особняком в орнитологической систематике вместе с небольшой группкой ближайших родственников. Оляпка летела низко над водой, похожая на большое шумное насекомое. У самого моста она села на торчащий из воды обломок камня, окруженный белой пеной. Но птица словно не замечает этого и стоит, раскачиваясь на своих удивительно гибких ножках, словно отбивает воде поклоны. Теперь я могу рассмотреть ее: внешне она чем-то напоминает крапивника, только побольше его, и даже голосок похож — резкий и высокий, он звучит особенно привлекательно, если его записать на пленку и затем прослушать на малой скорости. При этом оляпка часто моргает глазками, как будто на маленькой головке вспыхивают крошечные лампочки. Потом она спускается в ручей и спокойно шагает против течения, опустив головку под воду, на поверхности видна лишь часть ее спины. Пройдя так порядочное расстояние, она появляется над водой целиком, перелетает чуть дальше и снова окунает головку в воду, выставляя на всеобщее обозрение смешной торчащий хвостик и тем самым демонстрируя полное пренебрежение к окружающим. Я вернулся к машине. Здесь, в деревне, я и заночую. Мне непременно надо детально ознакомиться с поведением этой птицы, выяснить ее повадки и привычки, ведь хотя бы по тому, как она летает и ходит, можно заключить, что это типичный образчик убежденного и счастливого одиночки. Как ни странно, в природе меня привлекало в первую очередь все, что было созвучно моему мироощущению — пока я ехал сюда, меня постоянно раздражали неразлучные голубиные парочки, которые, подобно ревнивым супругам, ни на секунду не упускали друг друга из виду, и в то же время свободно парящий коршун способен был вызвать во мне восторг. Однако одиночество оляпки казалось еще более органичным и неподдельным: независимая птица, для которой любая стихия — родной дом.
Когда я снова пришел к тому ручью, начинало уже смеркаться: найти комнату было далеко не легким делом. В конце концов я с превеликим трудом все же подыскал место в гостинице. Хозяин упорно говорил со мной только по-английски, хотя я обращался к нему на его родном языке. Что это он, хотел похвастать своими знаниями иностранного языка? В таком случае пускай и он убедится в моих лингвистических способностях. А оляпка, когда я подходил к воде, все так же деловито посвистывая, уверенно вышагивала посреди стремительных бурунчиков. Завидев меня, она моментально исчезла под мостом. Там, наверное, дуплянка. Вполне возможно; и это, пожалуй, единственное, что может спасти оляпку в Европе.
