– Мы выяснили, что Вы с ним были связаны по соцсетям и показаниям общих знакомых. В частности, нам помог господин Колесов, знаете такого?
Ощупываю фотографию, словно она может ожить, и я могу что-то исправить. Сделать искусственное дыхание что ли? Мне кажется, я шевелю губами, но голоса нет. И я просто киваю зачем-то, хотя не знаю, в чем суть вопроса и как на него правильно реагировать.
– Он рассказал нам, что видел, как вы с приятелем выходили из «вип-зоны» того ночного клуба, и выглядели и вели себя вы оба странно. Но тогда он не придал этому значения – мало ли кто как отдыхает. А зря, – Мухин тяжело вздыхает. – Возможно, мы могли бы спасти Чиркова. Он спрыгнул с двадцать пятого этажа дома, стоящего прямо напротив Вашего, кстати.
– Как он там вообще оказался? – стараясь унять растущую дрожь в коленях, спрашиваю я.
– Вы даже не знали, что Ваш друг там жил? Это была его квартира.
– Да Вы бредите! – возмущенно восклицаю я. – Это…
Тут я зависаю, и мой взгляд теряется где-то в полупустом, омерзительно пористом от множественных пустот прошлом.
– Это факт, – вздыхает Кирилл Мухин.
Я так и не спросил его. Все логично. Даже слишком. Слишком просто, слишком тупо.
.
Мухин еще что-то рассказывает, но я уже не слушаю. Я вижу, как рассыпаются миллионы кубометров стекла, слышу, как звон, дребезг, грохот наполняют мир вокруг. Кто-то хватает меня за руку, кто-то за другую, но все это уже было где-то далеко, и остается только тихий, едва различимый сквозь мерзкую вату уплотненного окружающего воздуха звон. Звон моего собственного голоса.
А потом пропадает и он.
Мать вызвонили. Она в слезах. Говорит, что это все моя работа виновата. Что я должен был присутствовать у тетки две недели назад. Зачем-то.
– Что там было? – спрашиваю я.
Она молчит. Потом говорит, что я ни в чем не виноват. Что все там будем. Что так уж вышло, и все равно ничего не изменить. Что мне нужно держаться, и что это не мои проблемы.
Мать берет меня за руку. Отпускает. Уходит.
Я все еще не понимаю ее.
Приходит Алина. Сидит пару минут. Что-то спрашивает. Уходит, послушав мой вялый голос и с омерзением посмотрев на меня. Поиски спонсора ее семейного счастья продолжаются. Она уже не верит в меня. Да и никогда не верила. Даже когда я с презрением смотрел на всех, кто был хоть на крохотную ступеньку ниже меня на социальной лестнице, как смотрит она на меня теперь. Даже тогда она была просто глянцевито выбритой ниже пояса
Я хочу позвать Таначадо, но знаю, что он не придет. Миха тоже не зайдет меня навестить.
Это точно.
По счастливой случайности, в один из дней прошедшей недели задержали Аслана. Того самого выродка, что дал мне счастливое «колесико». Меня попросили опознать его – исключительно для проформы, пока меня не признали невменяемым или что похлеще. Просто спросили – знаю ли я этого человека на фото. Мне было, что сказать, было много ненависти внутри, готовой выкипеть, но поверх всего этого великолепия плотным слоем цемента легло осознание того, что я сам был виноват в том, что взял эту наркоту и поехал головой. Проблема не в дилере. Никогда не в дилере. Проблема всегда в потребителе. Торговля существует только там, где есть готовый платить покупатель.
И я просто кивнул.
Днем меня еще раз опрашивают. Вечер проходит в одиночестве и тишине. Меня считают достаточно опасным и нестабильным, чтобы не допускать даже к другим пациентам Степанова-Скворцова. Но в голове немного прояснилось, и я начинаю восстанавливать события по порядку, начиная с того понедельника, когда я впервые встретил Таначадо.
Я, кажется, что-то вытворял в последние пару дней, из-за чего меня и продолжают изолировать. Кричал. Рвался в бой. Но все очень смутно. Почему-то некоторые участки моих воспоминаний о последних днях расплывчаты и туманны. Я не помню, что говорил и что делал тогда, но мне это кажется очень важным. Не в силах разобраться с этим, я снова возвращаюсь к содержимому прошедшей недели.
Почему-то вечером мне вспоминается обгоревшее до неузнаваемости лицо парня, которого выносили из Дома профсоюзов в Одессе тогда. Его показывали по «ящику» крупным планом, хотя и мельком. Несколько недель или месяцев назад. Я тогда искренне считал, что мной невозможно манипулировать, что этот мир насилия никак не связан со мной, что фильтр входящей информации у меня достаточно силен, и я-то уж точно не поддамся ни на чьи провокации. А внизу экрана бежали сухие, мало что значащие для меня цифры – преимущественно, с красными треугольниками.
Но оказалось, что есть силы превыше тех, что берегли меня.
И оказалось, что реальность у нас с этим парнем одна и та же. Полная красных треугольников.
