Наполеон двинулся по старой Калужской дороге, пустив впереди дивизию генерала Бруссье, но внезапно перешел западнее – на новую Калужскую (Боровскую) дорогу, рассчитывая обойти Кутузова и открыть себе свободный путь на Смоленск.
Разумеется, все эти новые решения держались в строжайшей тайне. Все дивизии, кавалерия, артиллерия и огромный обоз снимались с мест, соблюдая конспирацию и тишину, ощупывая окружающую местность пикетами и усиленными подразделениями разведки. Правда, соблюдать дисциплину в войсках становилось все труднее и опаснее. Полуголодные солдаты ворчали и по всякому поводу затевали ссоры. Обострились противоречия между французами, пруссаками, итальянцами и австрийцами. Нередко враждовали между собой разочарованные и озлобленные поляки. По-настоящему Бонапарт надеялся только на французов, причем в наибольшей степени на гвардейцев и артиллерию.
В расположении главной квартиры русской армии, между пехотных биваков, коновязей кавалерийских и артиллерийских полков появились всадники в егерьских шинелях, гусарских ментиках, казачьих чекменях. Многие с бородами, в косматых бараньих шапках. Замелькали дротики казаков, кавалерийские карабины и трофейные ружья, взятые у врага. Издали слышалась протяжная песня казаков:
Это степное переливчатое, разноголосое пение сопровождалось стуком копыт и всхрапыванием коней. Располагавшиеся вблизи солдаты пехотных и артиллерийских полков подходили, заинтересованно рассматривая вновь прибывших.
– Ну, пехтура, – сказал густобородый, крупнотелый казак какому-то молодому, слишком уж разинувшему рот от любопытства солдату, – вам скоро и делать-то неча станет. Наш атаман Платов да партизаны без вас хранцуза добьют. Так я гутарю, ребята, ай нет?
Второй солдат, с седыми усами, ухмыльнулся саркастически на подкалывание густобородого казака:
– Конешна, конное войско прыткое, скачут, как блохи. А всё без нас-то куда вам, только напылите. Пехота, брат, средствие основательное. Царица полей, слыхал?
Солдаты поддержали седоусого ветерана одобрительным гоготком.
– Когда они, басурмане-то, свои каре выстроют да стоят сплошняком… – продолжал он, опершись на ружье.
– Ну и чо каре? – пробовал оборвать пехотинца казак.
– Саблей да пикой с ихней сплошной каре не совладать. Тут штыковая атака одна действие иметь может.
– Ничево, – отмахнулся казак, важно и размеренно слезая с коня. – Теперя уж и мужики с вилами бьют хранцузей, а гутарят, шо даже и бабы не отстают… Ох, не могу, смех да и только! Ну, времена пошли, бабы в войну играют…
Один из местных мужиков, не больно голодраный, справный, в поярковой шапке, с тесаком на поясе и с ружьем, вступился за представительниц женского пола.
– Чего зубы-то оскаляешь? Баба бабе рознь. Слыхал про Василису Кожину из Пореченского уезда?
– Это старостиха из Сычевки, что ль? Про нее? – уточнил кто-то из солдат, все больше подходивших послушать шутливую перепалку с вновь прибывшими.
– То-то, что про нее. Командир-баба! А уж здорова, сильна да ухватиста – и не сказать, – продолжал защитник женщин в поярковой шапке, не забывая поддеть усмешливого казака. – Вот ты, кум, для такой слабоват будешь. Куда тебе, паря, не справишься.
Лихого донца это замечание безлошадного мужика возмутило:
– Я не справлюсь? Я?! Неужели?! Да я, коль до этого дойдет…
– Слабоват будешь, ей-ей.
Повсюду разразился громовой хохот, в котором с удовольствием приняли участие и другие казаки, не щадя самодовольного своего товарища. А бойкий крестьянин с тесаком и ружьем заключил свои доводы убийственным для казака сообщением:
– Кожину-то Василису сам Михайла Ларивонович Кутузов до себя призывал. И жаловал её за геройство. Наградил серебряной медалью на грудя, во как.
Сойдя с коней, двое из вновь прибывших в главную квартиру вошли в большую избу посреди села. Их встретил дежурный офицер начальника штаба генерала Ермолова.
– Доложите Алексею Петровичу: Фигнер и Сеславин, по его вызову.
Рослый, могучего сложения генерал в походном сюртуке без регалий беседовал со штабными офицерами. На лавке лежали офицерские плащи, на столе – карты, листы реляций и приказов. Наклонив над картами широколобую голову, Ермолов водил пальцем по кривым линиям, означавшим передвижения корпусов. Голос Ермолова рокотал в низенькой горнице, офицеры с вниманием следили за генеральской рукой.
