О военной дерзости и смелости Ермолова рассказывали легенды. Он был не менее знаменит в армии, чем Багратион, также и другие погибшие – генерал Кульнев и храбрый Неверовский. Посмеиваясь, вспоминали, как на благожелательный вопрос царя Александра: «Чем мне наградить тебя за твои подвиги, Алексей Петрович?» – Ермолов при большом обществе дам и придворных ответил: «Государь, произведите меня в немцы». При Бородине, видя, что французы готовы прорвать центр русских позиций, он бросился отбивать батарею Раевского во главе одного батальона. Говорили, будто в кармане Ермолова были Георгиевские кресты; он кидал их впереди себя, и солдаты под ливнем пуль завладевали наградами. На выручку Ермолову спешили полки Васильчикова, в тыл французам ударил Паскевич. Перед батареей вырос холм из окровавленных тел, Ермолова ранило в шею картечью, но батарея была отбита.
Сеславин сам принимал участие в этом беспримерном бою на Центральной батарее, и Ермолов хорошо его запомнил.
Ответив на приветствие партизан и кивая на окно, за которым шумели прибывшие отряды, Ермолов шутливо сказал:
– Вы обращаете мою квартиру в вертеп разбойников… Что скажете? Бонапарт в Москве?
Главнокомандующий и погибший от раны в Бородинском сражении князь Багратион – ученики великого Суворова – называли императора французов только его корсиканским именем, как бы подтверждая свое неизменное и презрительное мнение об «узурпаторе». Так же именовал Наполеона и Ермолов. Он считал себя генералом суворовской ориентации.
– Пленные показали, ваше превосходительство, что по Калужской дороге идет дивизия Бруссье… – начал Фигнер.
– Что еще?
– …по Боровской дороге движутся неизвестные колонны…
– Неизвестные?! – Ермолов с насмешливым удивлением посмотрел на Фигнера.
В длиннополом казакине Фигнер и правда походил на разбойника: наряд его дополняла гусарская сабля и пистолеты, заткнутые за пояс. Говорил он уверенно, громким голосом; его круглое лицо с начесанными на лоб редкими белобрысыми волосами и словно бы сонными, небольшими глазками казалось лицом очень спокойного и благодушного человека.
– Давно ль стал ты пленных-то брать? – Ермолов укоризненно покачал головой. – Знаю ведь о твоей чрезмерной жестокосердости… и не одобряю ее.
Фигнер хладнокровно пожал плечами.
Ермолову рассказывали, как при отступлении из-под Смоленска Фигнер увидел разоренную сельскую церковь, а в ней трупы священника и замученных озверевшими мародерами малолетних девочек. В присутствии своих солдат Фигнер поклялся мстить врагам без снисхождения и пощады. И обет свой нарушал очень редко.
– Совместно с Александром Самойловичем мы рассеяли конвой обоза, шедшего из Москвы, – докладывал, в свою очередь, Сеславин; в отличие от Фигнера на нем был аккуратно пригнанный по фигуре, конноартиллерийский гардейский мундир с черным воротником и красной выпушкой. Собираясь к начальнику штаба, Сеславин прикрепил на грудь ордена: Анны II степени и Владимира IV степени. Он поминутно поправлял иностранный (мальтийский) крест под воротником, жалованный ему в юности еще императором Павлом. Чувствовалось, что Сеславин человек горячий и мнительный, а потому казалось, будто он смущается устремленных на него глаз и особенно – тяжелого, пристального взгляда Ермолова.
– Пленный подтвердил присутствие неприятельских колонн на Боровской дороге…
– Где же пленный-то ваш? – хмурясь, спросил Ермолов. – Надо показать его Михаилу Илларионовичу.
Сеславин с некоторой досадой указал на невозмутимого Фигнера:
– Да вот Александр Самойлович приказал…
– Эк его! Ну так добывайте мне теперь верные сведения. И немедля. На сей раз разойдитесь. Речку Нару (Ермолов ткнул в карту) должно перейти ночью, не привлекая неприятеля. Изловчитесь узнать: что за колонны движутся по Боровской дороге. Сие есть задача первостепенная.
Отпустив партизан, Ермолов поспешил к главнокомандующему. Кутузов встревожился. Он приказал генералу Дохтурову вести к селу Фоминскому 6-й пехотный корпус с предписанием завязать бой.
Тою же ночью Фигнер трижды пытался перейти Нару, но всякий раз натыкался на засады, был обстрелян и, проклиная свалившееся на него невезение, повернул назад.
Брезжил рассвет. Над лугами стелился рыхлый туман. Сеславин зорко всматривался за реку в белесую мглу, но тишина, не нарушаемая ничем, кроме теньканья синицы, успокоила его. Он приказал перейти речку, ведя коней в поводу.
На рысях миновали желтые перелески, лощины, заросшие ольшаником, просторные поляны с поникшей травой. Чем дальше – тем ехали осторожней, сдерживая разгоряченных коней. Остановились перед матерым лесом, за которым пролегала Боровская дорога.
– Дальше я один разведаю, – сказал Сеславин штаб-ротмистру Алферову.
– Да как же, Александр Никитич! А вдруг что-нибудь такое?
– И впрямь, ваше благородие, – вмешался бородатый казачий старшина. – Взяли бы полусотню, мигом бы доскакали…
– Нельзя, братцы. Шуму наделаем, всполошим всю округу. А коли у француза дозор?.. Словом, ежели часа через четыре меня не будет, возвращайтесь в главную квартиру. Скажете генералу.
