Он конечно же пошутил, но я с радостью поддержала его:
– Где же и что я должна написать?
Сейшин и Миги подошли ко мне ближе, и Миги попросил:
– Вырви самый длинный волосок на своём затылке и привяжи его к любому волосу из моей гривы. И не забудь нашептать, чей это волос. Со временем он срастется с моей гривой, и так ты останешься со мной навсегда.
– Два волоска вырви, – напомнив о себе, сказал Сейшин.
– Хорошо. – Я зажмурилась и выщипнула два самых, как мне казалось, длинных волоска с моей макушки. Соединяя первый волосок с роскошной гривой Сейшина, я приговаривала: – Великому Сейшину от великой балерины Розали Штейн. С благодарностью и надеждой на новую встречу. – То же я сказала и Миги.
Камилла одобряюще кивнула и, поцеловав обоих лунм в лоб, с грустью сказала:
– Спасибо вам, братья. Но и вам, и нам пора.
– Да. Земля похищает время, – вздохнул Сейшин. – Кстати, Ками, а вот и твой волос, – добавил он, обращая к лунному свету свою гриву.
Среди его золотых, белых и огненных волос виднелся и крепкий черный.
– Ты привязала его сюда почти полвека назад, – сказал Сейшин.
– Полвека? – удивилась я.
– Да, Рози, – устало улыбнувшись, вымолвила Камилла. – Благодаря ему, лунмы слышат мой голос. А теперь услышат и твой.
– Пусть я пока ничего не понимаю, но спасибо вам, дорогие лунмы! Я вас никогда не забуду, – расплакалась я и принялась обнимать то Сейшина, то Миги.
Но тут лунные лучи затрещали, как фитилек свечи, и я вновь увидела небесные ворота. Сейшин и Миги ударили о воздух копытами и, фыркая и пуская голубой пар из ноздрей, унеслись на свою небесную карусель…
Я вытерла слезы и посмотрела на Камиллу и Луи. Те тоже смотрели на меня.
– Камилла, у меня к тебе столько вопросов! – восторженно протараторила я.
– Сначала искусство. Потом вопросы, – усмехнулась она и величественно направилась к зеленой арке. Луи сидел на её плече.
Я бросилась за ними. Так мы пришли в театр!
Шекспира я, конечно, уважала. Но пойму ли я хоть слово на зверином языке? Хотя глупость сказала. Уже сутки Луи говорит со мной на языке человеческом, и ничего! А может, всё это сон? Может, наутро я проснусь и не будет ничего: ни Парижа, ни говорящего Луи, ни чудных воспоминаний о лунмах? Отец настойчиво внушал мне – волшебства нет, поэтому, встретив чудо, я просто могла не узнать его в лицо.
– Рози! Я хочу познакомить тебя с месье и мадам Карпесье, – отвлекла меня от дурных мыслей Камилла.
Передо мной стояли модно наряженные карпы. Да, самая настоящая рыбья семья. Её глава – месье Карпесье – приветливо поклонился, а раскормленная рыбка-мадам Карпесье замерла в реверансе. Ну и я поклонилась.
– Любите Шекспира? – поинтересовался месье.
– В общем, да! – наблюдая за тем, как карп поочередно выпучивает свои пузыристые глаза, ответила я.
– Это, милая, пока вы не замужем! – заметила мадам Карпесье. – Потом шекспировские штучки покажутся вам детскими выдумками!
– Это она мне припоминает тот вечер, когда я застукал её в компании одного молоденького рака. Я ей тогда такого «Отелло» показал, – шепнул месье Карпесье на ушко Камилле, да так громко шепнул, что мадам Карпесье огрела его по голове увесистой сумочкой из синих водорослей.
– Да уж, занятная семейка, – рассмеялась я вслед месье и мадам, которые, усаживаясь на свои места, все продолжали ругаться. – Камилла! Но рыбы-то почему говорят? – всё-таки спросила я. – Они же – рыбы.
– У всех на свете есть голос. Просто надо его услышать, – спокойно ответила она.
Мы нашли свои театральные места согласно купленным орешкам. Кстати, ценой одного орешка оказалось любое доброе слово. Впервые слышу, чтобы в наше время за что-то расплачивались словами. А у Камиллы в этом театре ещё и скидка. Ей три билета по цене одного доброго слова продали. И слово это – «дружба», что и произнес Луи, но прежде месье Паф-Паф защекотал его своим прутом разговорчивости.
По первому звону молодого ландыша наши орешки-билеты собрали белочки-контролеры и пообещали после спектакля угостить всех гостей ореховой пастой (её готовили из этих же орешков во время спектакля). Так уж было заведено, поэтому «билеты» никто и не выбрасывал.
А пока на уличной сцене блистал месье Гранд Эль и его шекспировско-вороний монолог:
«Или восстать против моря бедствий…» – повторяла я про себя. А главное-то: «Быть или не быть?..» Хорошенько примерив на себя эти слова, я задумалась: да, балериной мне, может, и не быть, но верить в чудеса, пусть и в эти три дня, никто не запрещал. Мне вдруг сильно захотелось поблагодарить Камиллу за чудесный вечер, но спектакль, казалось, поглотил бабулю полностью, будто её саму волновал тот злополучный вопрос, быть или не быть, и я решила, лучше не мешать ей со своими глупостями. Ведь она так красиво думала.
