По глазам мне ударила пыль, но я увидела, как, раскинув тяжелые крылья, словно вестники смерти, на землю опускались страшные существа. Разбивая вдребезги воздух, с правого крыла несся красноглазый слон. С левого фланга заходил сероклювый пеликан. А возглавляла клин Она! Ругаясь на французский манер, она со злостью скорчила свою и без того морщинистую морду. Оголив лезвия своих клыков, василисковый язык, до скрипа она сжимала кулаки и хищно сверлила своими совиными глазами Блоху и Лысого.
Её звали Стрикс. Ещё вчера она была для меня самой страшной принцессой обезьян, легендой средневекового Нотр-Дама, химерой, созданной из древнего известняка и наделенной всеми человеческими пороками. Одной из тех мертвых статуй, что гнездятся на аркбутанах святого Собора Парижской Богоматери. А сейчас я вижу её ожившую, кричащую, ещё более страшную и непредсказуемую. Вот-вот и она опустится на площадь и разнесёт здесь всё вокруг.
Выпустив пар, химера коснулась земли. Слон приземлился рядом со мной и мгновенно обвил меня хоботом, холодным, как водосточная труба. Я заойкала, а пеликан своими каменными крыльями вновь заслонил выбравшуюся из-за туч Луну.
Стрикс, постукивая кулаками, двинулась к головорезам. Те от страха толкнули Камиллу, и она упала на землю. Свернувшись в клубок, словно раненая белка, бабушка пыталась отдышаться. Луи опустился ей на голову и принялся расчесывать клювом её растрепанные волосы и напевать веселую песенку про «жареного цыпленка», а она, сжимая в ладони угасающий клык, заплакала.
Блоха и Лысый отползли в кусты. Их губы дрожали. Лица позеленели. Оба они не могли проронить ни звука.
Одним прыжком Стрикс приблизилась к ворам и, схватив обоих под самое горло, подняла над землей. И Блоха, и Лысый покрылись багровыми пятнами, как ядовитые лягушки. Они не могли дышать, потому лишь кряхтели и корчились от боли.
– Не бойся, девочка, – обратился ко мне слон, по-дружески улыбаясь.
Тем временем Стрикс выпустила злодеев из лап и прошипела:
Закашлявшись, Блоха и Лысый молили о пощаде. И неужели Стрикс раздобрилась? Как важная дама, она протянула бродягам свои ладони. В каждой лежало по пять золотых монет.
Воры на цыпочках подошли к химере и опасливо протянули жилистые ручонки к золоту. Но в этот миг химера смачно плюнула в свои ладони. Смешавшись с её вязкой зеленой слюной, монеты взлетели в воздух и словно по команде «фас» вцепились в искривлённые от испуга лица Блохи и Лысого. Оба задергались, как от удара тока, упали и принялись кататься по земле, словно чумные псы. И тут я поняла, что золотые накрепко залепили им рты, глаза и уши, так что грабители отныне не могли ни кричать от ужаса, ни слышать, ни видеть.
Стрикс же со свистом пнула их обоих под зад. Схватившись за больные места, злодеи понеслись прочь в сторону запада, а Стрикс брезгливо отряхнула лапы.
– Отныне три года они будут скитаться по свету без воды и еды, – шепнул мне на ухо слон. – Если спустя это время их души раскаются, то люди вновь научатся слышать, видеть и говорить, но в Париже мы их больше не увидим. Надеюсь, они запомнят этот урок!
Услышав слабый голос Камиллы, я подскочила и даже прикусила до крови губы. А Стрикс, прижав лапы к сердцу, осторожно зашагала навстречу пеликану, который нес на своих крыльях хрупкую, как китайская ваза, Камиллу. Её левая рука безжизненно висела. Правая лежала на груди, заслонив кистью клык-амулет. На лице ни кровинки – белая гладь. На лбу выступили капельки морозного пота. Губы, сменив живой красный на зимний голубой цвет, что-то шептали.
