Бунину ничего не нравилось в современной прозе, эмигрантской или европейской. Похвали-вал (тепловато) одного Алданова. Когда начали выходить "Русские записки", то там опять Алда-нов, параллельно своим романам в "Современных записках", занимал по 50 страниц в номере. На Монпарнасе шутя утверждали, что после смерти Алданова в зарубежной прессе станет просторно; увы, мы не догадывались, что и другие уйдут, а в первую очередь - культурный читатель.
В связи с очередной продукцией Алданова "Пуншевая водка" я Бунина даже пристыдил и заставил объяснить, что в ней хорошего!.. Исчерпав ряд доводов, он наконец неубедительно закончил:
- Но как это написано!
- Плохо написано, Иван Алексеевич, - ответил я. - Алексей Толстой пишет божественно в сравнении с такой подделкой.
Алексея Толстого Бунин, конечно, ругал, но "талант" его (стихийный) ставил высоко. Думаю, что у Бунина вкус был глубоко провинциальный, хотя Л. Толстого он любил всерьез.
По своему характеру, воспитанию, по общим влечениям Бунин мог бы склониться в сторону фашизма; но он этого никогда не проделал. Свою верную ненависть к большевикам он не подкре-плял симпатией к гитлеризму. Отталкивало Бунина от обоих режимов, думаю, в первую очередь их хамство!
В Германии, куда он поехал проведать Кузнецову, его на границе обыскали СС (залезали пальцем в анус): искали бриллианты, что ли?.. Помню, с каким бешенством он про это рассказы-вал. Догадываюсь, что такие эпизоды в жизни физиологически цельного Бунина сыграли большую роль, чем все теории и программы.
Мне Иван Алексеевич за все годы писал раза 2-3, и всегда кратко, деловито. Только однажды получилось иначе. Летом 1942 года перед отъездом в США я написал ему из Монпелье, прося какой-то американский адрес, может быть, Алданова. Бунин мне ответил из Грасса тотчас же, чуть ли не обратной почтой, и вполне обстоятельно. Сообщал нужные адреса, присовокупив еще неко-торые от себя. "Пишете ли Вы что-нибудь, разумею - литературно?" осведомлялся он и даль-ше увещевал: надо писать! Именно в такое время! Это единственный достойный ответ, доступный еще нам! Не помню дословно. Письмо это было тем более трогательно и ободряюще, что ему мои писания ни с какого боку не подходили, я это знал. Вот эта смесь природного изящества, такта, милосердия наряду с грубостью недоросля из дворян особенно умиляла в Бунине.
На балу русской прессы в Париже 13 января ночью я очутился рядом с облаченным во фрак стройно-сутуловатым, поджарым Буниным. Кругом носились полуобнаженные женщины в нерус-ском танце, музыка играла греховно-обнадеживающе.
- Иван Алексеевич,- обратился я к нему,- Вам не кажется, что мы, в общем, профуфукали жизнь?
Бунин не удивился этому странному вопросу и не обиделся на фамильярное "мы"; подумав, он очень трезво ответил, не отводя, впрочем, глаз от кружащихся пар:
- Да, но ведь что мы хотели поднять!
В те годы Алданов неизменно делал комплименты Мережковскому:
- Вас, Дмитрий Сергеевич, считают в Германии первым русским писателем, но реакционе-ром. "Берлинер Тагеблатт" так и пишет: эйнгефлайштер реакционэр.
Мережковский польщенно осклаблялся и горько повторял: "Эйнгефлайштер реакционэр"... Он себя таковым не считал.
Когда начали печатать бесконечную трилогию Алданова "Ключ", последний одно время довольно часто наведывался к Мережковским. Раз в углу гостиной происходил такого рода разговор:
- Марк Александрович, я собираюсь выругать "Ключ", вам это будет очень неприятно?
- Очень, Зинаида Николаевна. Вы себе даже не представляете, как это мне будет неприятно.
Ну, Гиппиус, кажется, о "Ключе" не написала.
- Это, собственно, что же такое ваш роман, авантюрный? - спрашивает Зинаида Николаев-на, вертя во все стороны лорнет, не решаясь упереться взглядом в ответственного сотрудника "Последних новостей".
- Это психологический роман, - вкрадчиво объяснял Алданов, озираясь, точно боясь быть услышанным посторонними.
- Марк Александрович, - крикнет Мережковский, прерывая спор о Маркионе. - Мы решили, что Зина должна начать сотрудничать в "Последних новостях". Что вы об этом думаете?
- Многие не поймут этого литературного развода,- мягко отвечает Алданов.
Чудом карьеры Алданова надо считать факт, что его ни разу не выругали в печати, за исклю-чением Ходасевича. Я часто недоумевая спрашивал опытных людей:
- Объясните, почему вся пресса, включая черносотенную, его похваливает?..
Даже ди-пи начали ловко вставлять в текст своих статей комплимент Алданову: концовку вроде как бывало раньше в Союзе похвалу "отцу народов". Они дошли до этого инстинктом и уверяют, что таким образом статья наверное пройдет и без больших поправок, даже встретит сочувственный отзыв влиятельных подвижников.
В чем тайна Алданова? Неужели он так хорошо и всегда грамотно писал, что не давал повода отечественному исследователю его вывалять в грязи (по примеру других российских великомуче-ников)?
