Когда приступили к голосованию, в самую напряженную минуту я случайно оглянулся и заметил, как пухлый Алданов, похожий на моржа (с ластами вместо рук), проворно скользнул за дверь и скрылся, от явного голосования уклонившись.
В нем многое казалось и было подделкою. Его желание выглядеть петербуржцем или запад-ноевропейцем... Утверждали, что Алданов много пьет и пишет свои произведения в кафе: совсем как poetes maudits.*
* Проклятые поэты (франц.).
Даже на его доброжелательности, услужливости, порядочности был какой-то налет лжи, которую так ненавидел обожаемый Алдановым Лев Толстой.
- Ведь ключ к "Войне и миру" потерян, его нельзя найти! - жаловался он в минуту откро-венности.
Предполагалось что к каждому литературному произведению имеется "Ключ", и если Марк Александрович его не нашел, значит, его уже никто не сыщет.
Алданов понимал, что Пруста надо хвалить, но думаю, что он его не читал. Отзываясь уважительно о Прусте, он тут же упоминал имя какого-нибудь другого писателя, которого нельзя поставить рядом, например, Марквенда. Да и никаких следов, оставленных Прустом, нельзя было заметить в Марке Александровиче. Но он часто повторял, что не может себе простить двух роко-вых ошибок - не съездил в Ясную Поляну и не видел живого Пруста... а обе эти возможности были ему доступны. Характерно для Алданова: читать Пруста не обязательно, а поглядеть на него из угла кафе полагается.
Кстати, какой это страшный литературный анекдот - единственная встреча Пруста с Джой-сом (при жизни). Их представили друг другу в людном и модном салоне. Они постояли с минуту рядом, обменялись условным приветствием и разошлись: им абсолютно не о чем было разговари-вать.
Здесь уместно вспомнить эпизод из моей личной жизни на другом уровне, но тоже свидетель-ствующий о трагической близорукости людской породы... В июне 1942 года мы отплыли из Каса-бланки в США на португальском теплоходе "Serpa Pinto". После скучных остановок на Азорах и Бермудах нас прибило к берегам Нью-Джерси в конце июня того же года, а не в июле, как ошибо-чно указано в некоторых очерках.
Среди наших пассажиров я обратил внимание на одну девицу, растрепанную, нечистоплот-ную, всегда в том же серо-коричневом, пахнущем потом, платье. В довершение беды она, каза-лось, ни на минуту не смолкала, и хотя ее французский был безупречен - на манер Декарта или Паскаля, - но тон ее речи - ровный, без пауз, упрямо-долбящий, истерический - пугал меня не на шутку. Мы избегали ее как заразы и, завидев на корме корабля, бежали на нос (или наоборот - с бака на корму). Я ни разу не попытался подойти к ней поближе.
Имя этой девицы было Симона Вейль.
VII
Одно время я жил в Ваиве, на рю де л'Авенир (см. "Портативное бессмертие"); против моего окна разверзалось железнодорожное полотно - на Медон. Если перейти миниатюрным туннелем на другую сторону дороги, то сразу начинался Кламар. Там можно было встретить Бердяева. В синем берете, серебристо-седой, величественный, красивый старец, судорожно сжимающий в зубах толстый мундштук для сигары - спасаясь этим от тика! Он выходил из своего домика с каменным крылечком, подарок американской поклонницы, и осторожно спускался по улице к станции Кламар или к трамвайной линии, бежавшей до площади Шатлэ. В другую сторону трам-вай подымался до самого края медонского леса.
Бердяев один из немногих в эмигрантском Париже сохранил барское достоинство и аристо-кратическую независимость. Ибо рядовые "рефюже" были затасканы и задерганы обстоятельства-ми до чрезвычайности. Процесс, в общем, напоминал метаморфозу еврейского племени в изгна-нии... Предержащие власти, модные депутаты французские, патриотические (почвенные) газетки сплошь и рядом обвиняли бывших штабс-капитанов, адвокатов, шоферов, академиков и их жен в семи смертных грехах! Какой тут может быть спор: во всем виноваты sales meteques*.
* Чужаки (франц.).
И действительно, при внешнем взгляде на эмигрантскую массу поражала общая неосновате-льность, лживость, даже бесчестность, какая-то особая непрочность всего существования с нелепыми затеями и грандиозными прожектами без достаточных фондов. В придачу - полное неуважение к местным законам... Страх перед городовым, неуверенность в собственных правах, просроченные документы, хлопоты о праве на жительство, о праве на труд (ави фаворабль) и обилие пораженческих анекдотов.
Все это способствовало сближению разных поколений, слоев и волн русской эмиграции, закаляя ее творческие черты, собирая в один живой кулак... Впрочем, некоторую роль играли, конечно, и воздух французский, пейзаж, виноградный сок, наконец - закон (lex). Особенность французской культуры несомненно в ее чисто римском критерии национальности: юридическая принадлежность, паспорт окончательно решают этот вопрос. А англосаксы и русские все еще главным образом руководствуются расовыми или религиозными соображениями. Здесь преиму-щество латинских стран при неминуемой встрече с народами Азии и Африки.
