Два колосса готовятся к взаимному истреблению во имя свободы и прогресса: СССР и США. Два примитива почти одинаково материалистически настроенные. И обе эти империи не разреши-ли еще в основном своих племенных и расовых противоречий.
Франция подобно великому Риму руководствуется исключительно юридическим признаком. И наши доморощенные философы, списавшие Марианну в расход, может быть, чересчур поспе-шили, ибо примат правовых и культурных ценностей над древней генетикой в христианском мире - бесспорная истина.
Итак, во Франции наблюдался процесс "ожидовления" русской эмиграции. Процесс общий, если не считать счастливых архидюков и просто дюков, сохранивших в банках царское золото, а в Ментоне удобные виллы, и живших совершенно независимо. Впрочем, до прихода Гитлера они культурно все меньше и меньше себя проявляли.
Правая эмиграция билетов на наши вечера не покупала и литературу не поддерживала по причине равнодушия, а порой и страха: "Все вы масоны",говорили эти мудрецы и подмигивали многозначительно. Все, кроме генерала Краснова, им казалось уже совершенно ненужным, даже подозрительным; правда, некоторые ссылались еще на Достоевского, но вряд ли его читали.
Сотрудники "Последних новостей" изобрели подобие смешной игры; неожиданно один или одна говорили громко:
- Господа, вот отворяется дверь и входит согбенный живой Чехов с очередным материа-лом... осведомляется, принимает ли редактор...
Надо было найти воображаемую ответную реакцию; все хохочут и подсказывают:
- Опять старый черт приплелся со своими рассказами!
Правда этого анекдота заключалась в том, что на малом эмигрантском рынке с огромной конкуренцией, с излишком предложения и ограниченным спросом Чехову пришлось бы унижать-ся, как Ремизову, чтобы пристроить рукопись и прокормиться. Да, одна декада безнадежной нужды коренным образом изменила русского интеллигента, даже барина, превратив его, трезвого, в попрошайку.
Однако встречались еще и другого типа люди; даже в пресловутой игре "Последних новос-тей" наступала вдруг заминка, когда двери распахивались и входил воображаемый Лев Николае-вич... Все мысленно расступались, пропуская его немедленно в кабинет к Демидову: тут покрови-тельственный тон или фамильярность были явно неуместны.
Вот кем-то из этой породы "львов" держал себя в эмиграции Бердяев, и без всякого усилия - по праву. Он и происходил будто бы из царского рода Бурбонов, и вел себя соответствующе, как надлежит первому среди равных или равному среди первых.
Бердяева я впервые увидел на каком-то русском собрании. В переполненной, неуютной комнате все стулья были давно заняты, и я уселся на столике у дальней стены, глядя вперед через многоцветные эмигрантские головы на трибуну, откуда монументальный философ бросал свои короткие фразы. Вдруг я заметил, что лектор делает в моем направлении резкие, судорожные зна-ки головою и кистью руки, предлагая, по-видимому, слезть с удобного места. Нехотя я уступил, сетуя: "радикальный мыслитель, а малейшей экстравагантности не разрешает даже своим слушателям..."
Об этом я и пожаловался после собрания и был встречен дружным хохотом. Оказалось, что я принял его знаменитый тик за жестикуляцию, обращенную ко мне. Этот упорный тик, направлен-ный одновременно на каждого в аудитории, не был, разумеется, случайным явлением и свидетель-ствовал о каком-то давнем ушибе, оставившем неизлечимую рану. Здесь, собственно, разница между мудрецом и философом; первых было много в античном (аграрном) мире; последние же размножаются со времени изобретения печатного станка.
Мудрец живет в соответствии со своею мыслью, со своим учением. От "философа" требуют-ся только знания, таланты анализа или обобщения. Верю, что Сократ, Диоген. Толстой или Сково-рода могли бы избавиться от бердяевского тика; но не Шопенгауэр или Соловьев.
Другому нашему профессору, Степуну, врачи как-то запретили курить, и он начал унизитель-но сосать потухшие окурки, поглядывая на хронометр, высчитывая, сколько минут осталось до следующей папиросы, жалуясь на свою судьбу - в пору самой ответственной работы приходится отказаться от табака! Жена Федора Августовича, женщина простая и умная, в сердцах сказала ему: "Наплевать, что ты философ! Если ты не можешь преодолеть одной своей слабости, то ты просто тюфяк!"... (Передаю со слов Маргариты Степун.)
Думаю, что всякий мудрец, то есть живущий в согласии со своим учением, является одновре-менно учителем жизни. И польза от него большая даже если система внешне примитивна. Фило-соф же, к сожалению, только преподает философию. Мы как-то забыли обо всем этом. А в "оста-льных странах", между прочим, по сей день еще полно мудрецов, то есть людей, соединяющих акт с мыслью воедино.
От Бердяева я унаследовал только одну ценную мысль социального порядка. От него я впер-вые услышал, что нельзя прийти к голодающему и рассказывать ему о Святом Духе: это было бы преступлением против Святого Духа.
