Предел недоброжелательства к Набокову обнаружился, когда Фондаминский ставил его пьесы; самого автора тогда не было в Париже. И бедный Фондаминский почти плакал:
- Это ведь курам на смех. Сидят спереди обер-прокуроры и только ждут, к чему бы прид-раться...
Я останавливаюсь на этом эпизоде, потому что до сих пор литературоведы считают провал "Чайки" в первой постановке постыднейшей несправедливостью... А страдания советских писателей - невыносимыми. Конечно, верно, но унижения, оскорбления зарубежного автора по-своему тоже мучительны. Следует только помнить, что в Ялте иной раз писались весьма плохие пьесы, а романы, по качеству не уступающие "Доктору Живаго", сочинялись и в эмиграции.
Поплавский язвительно жаловался:
- Знаю, у них тоже не было денег. Андрей Белый или Блок телеграфировали в Петербург из Венеции: "Пришлите на дорогу, гибнем". Вот ты попробуй поезжай в Италию и телеграфируй оттуда.
Действительно, мы лежали как заросшие плющом камни, не двигаясь, в своей инерции пред-ставляя огромную силу. Лишенные не только средств, но и паспорта, визы, снаряжения, всей пси-хологии, необходимой для перемены мест. Ездили по "заграницам" только обладатели приличных документов.
У Анатолия Штейгера был швейцарский паспорт, и он постоянно передвигался. Чехия, Юго-славия, Румыния, ну, и конечно, Париж-Ницца.
В Берне по сей день сохранились туземные бароны Штейгеры; когда русские Штейгеры бежали назад в Швейцарию, впрочем, не все, выяснилось, что им полагается кантонная пенсия. На долю Анатолия приходилось что-то очень крохотное по тамошним понятиям, но все же это был некий постоянный доход, позволявший уже организовать жизнь в Праге или Париже. А когда на чужбине приходилось туго, можно было спрятаться опять в полуродную Швейцарию, даже в сана-торий, и залечивать разного порядка каверны. У Штейгера - туберкулез.
В жизни, в нашей жизни на Монпарнасе предполагалось, что все литераторы равны. И это, разумеется, так и было: различия обусловливались дарованием! Но все же швейцарские привиле-гии давали Штейгеру постоянную фору.
Он приезжал внешне жизнерадостный, загоревший, отдохнувший, из Белграда, где чествова-ли "партийные" друзья; почитав стихи на Монпарнасе, восстановив контакт с Адамовичем, Цвета-евой, Гиппиус, побывав у Фондаминского и в редакциях, он мчался в Ниццу, чтобы попасть "на чай к императору".
Штейгер - культурнейший, воспитанный, милейший и умнейший мальчик числился младоросом; впрочем, политику воспринимал он эмоционально и эстетически.
Как младорос он во всех центрах эмиграции находил друзей, кров и даже харч. Так что расходы по поездке, скажем, в Бухарест, иногда сводились только к железнодорожному билету. Повсюду он находил "своих" единомышленников; в их ячейках, общежитиях, странноприимных домах Штейгер попадал сразу точно в "родную" семью.
Я ставлю "родную" в кавычки, потому что поэт, больной туберкулезом эстет и шалун, конеч-но, должен был порою морщиться в обществе этих благородных, но часто примитивных легитими-стов, присягнувших "главе" Казем Беку.
Благодаря прирожденному savoir faire* Штейгера принимали как своего не только среди монархистов, но и у эсеров, пореволюционеров и, конечно, на Монпарнасе.
* Умение держать себя (франц.).
Фондаминский, растроганно моргая густыми бровями, сообщал:
- Был у меня вчера с визитом барончик! - так он называл Штейгера. - Вы бы послушали его, просто душа радуется: растет, растет человек!
"Круг" Штейгер посещал аккуратно, когда наезжал в Париж, но сидел тихо, уверяя, что все значительное он уже высказал в стихах, что раз даже возмутило Софиева. Штейгер иногда останавливался у Ширинских, он был дружен с молодым Савинковым, но стихов последнего не критиковал. Там (метро "Мюэт") я его иногда встречал в предвоенные годы, когда, вертясь перед зеркалом, он клал последние густые слои крема на свое бледно-матовое продолговатое лицо с подозрительно красными губами.
- Я должен еще забежать к Илье Исидоровичу, он продает билеты на мой вечер. А потом немедленно к Марине Ивановне, - объяснял он, облизывая алый рот.
- Билеты на ваш вечер продает весь "Круг", - поправлял я его назидательно.
Штейгер не возражает, только поглядит иронически. В связи с этой деятельностью "Круга" были у нас битвы с Фондаминским. Он требовал, чтобы все участвовали в "общем деле", то есть в данном случае - распродавали билеты Штейгера. Фактически дело сводилось к тому, что Фонда-минский брал десяток билетов, еще два-три человека покупали по одному (Фельзен)... Зачем такого рода суету выдавать за коллективное предприятие "Круга"? И я спорил с Фондаминским. Главное, что Штейгера не обманешь: он отлично знал, кого следует благодарить!
Свое поэтическое хозяйство, в сущности миниатюрное, но уходящее в глубину, Штейгер вел мастерски и сумел из него выжать максимум - благодаря уму, вкусу и savoir faire. Только под конец Иванов спохватился:
- Сравнивать Штейгера с Анненским! - шептал он, брезгливо оттопыривая нижнюю губу и косо поглядывая в сторону навострившего большие уши Адамовича. - Штейгера с Анненским...
