Я вдруг начинал доказывать, что для Толстого не "случайность", что брат Анны Карениной, Стива Облонский - гурман и бабник!.. Поляк, кажется, граф Чапский, художник, публицист, входил в комнатушку сутулясь (он приехал с рекомендательными письмами от Философова) и говорил, пожимая каждому с одинаковым вниманием руку:
- Вы все здесь русские писатели, да?
Для интимной беседы с Оцупом надо было выйти в коридор - туда к лестнице с лифтом, где нагромождение сюрреалистических балок, болтов и просветов вдохновляло.
Говорил Оцуп каким-то особенным басом: голос сугубо важный, сановитый, раскатистый... Его чересчур благородная, барская речь мне почему-то напоминала рассказы о шулерах, которые должны щеголять бельем голландского полотна и даже натуральными бриллиантами, иначе их в клуб не пустят. Это, разумеется, совершенно неуместное сравнение, но манеры, интонации Николая Авдеевича, весь его псевдовеличественный облик навевали на меня такого рода грустные мысли. Иванов с Поплавским любили повторять, как Блок однажды осведомился: "Что такое Оцуп?" И ему будто бы доложили: "Общество Целесообразного Употребления Пищи".
- Яновский, - снисходительно-важно, "бархатно" рокотал Оцуп у лифта, поймите, "Чис-ла" не могут платить обычного гонорара. Но если вам когда-нибудь очень, очень понадобится какая-нибудь мелочь, то приходите сюда, и я постараюсь вас выручить.
Кое-кому, то есть Иванову, Адамовичу и себе, он платил вполне приличные гонорары. Ада-мовичу, повторяю со слов Фельзена, Оцуп однажды сказал:
- Знаешь, Жорж, я пришел к убеждению, что статьи гораздо труднее писать, чем беллетрис-тику, значит оплата должна быть выше!
Часто приходили незнакомые или неинтересные люди, но всех их Оцуп умел как-то привлечь, использовать. Дамы уносили воззвания, где излагались цели "Чисел", и просили о поддержке. Меня Оцуп уговарил поставить свое имя на подписном листе - но неразборчиво.
- Так, чтобы можно было принять ваше имя за Яковлева.
Был такой знаменитый художник... Нелегкое дело - издавать лучший журнал в эмиграции.
Разумеется, он был рвачом, спекулянтом, но без этого "Числа" не продержались бы долго. Кто знает, как действовал бы Дягилев, не имея за собой старую, усадебно-купеческую Русь. Литература была стихией Оцупа, а вкус у него, вероятно, не хуже дягилевского.
Оцуп одно время "жил" с "Чисел", чего Монпарнас не мог ему простить. Но что же здесь, вообще говоря, зазорного: ведь он посвящал этому делу и силы, и домыслы! Однако Ходасевич выразил мнение большинства, когда однажды в своей статье определил занятия Оцупа того периода как делячество. Оцуп, недавно вернувшийся из поездки по Италии и не знавший всех происшедших здесь сдвигов - за это время расцвел "Круг", а Ходасевич уже играл в бридж с Адамовичем, - Оцуп кинулся в кафе "Мюрат", собираясь побить Ходасевича... Но его осадили и выпроводили собственные друзья (Фельзен).
Тут бы ему догадаться, что соотношение сил изменилось и надо начинать сызнова. Но Оцуп обиделся и гордо отвернулся... Так он завял в одиночестве, а вместе с ним "Числа", по-видимому, уже сыгравшие свою роль.
Годы войны Оцуп провел в Италии, что явствует из его "Дневника в стихах" - книги по замыслу, может быть, замечательной; плоха в ней главным образом тема "Беатриче". Повторяю, я не верю, что Беатриче "спасла" Данте; не думаю вообще, чтобы женщины спасали - спасает Христос. Знаю, что бабы "губили" многих; впрочем, побольше бы такой гибели. Вероятно, Оцупа его "Беатриче" тоже искалечила.
Была такая "красавица", бывшая актриса немого синема, по представлению Оцупа - ангел и идеал мудрости или добра. Я ее видел раз мельком, и разглагольствования этой тиранической женщины среднего возраста мне тогда показались плоскими (dull).
Нет, Оцуп гораздо лучше понимал Бориса Юльевича Прегеля, крупного банкира и мецената с большими пухлыми, кровососными, руками. Когда они вдвоем вели "деловые" переговоры - а редактору "Чисел" ведь почти нечего было продавать, - мне чудилось: я случайный свидетель при битве гигантских тиранозавров или динозавров...
Вот Прегель встает и говорит прикорнувшему в кресле Зелюку:
- Я жертвую на этот замечательный журнал тысячу франков! Теперь слово за вами.
Ей-Богу, нечто эпическое звучало в таких речах! Зелюк, владелец большой типографии, чело-век жестокий и сентиментальный, тоже вдруг смягчался и выражал готовность "пойти навстречу". Только гений Николая Авдеевича Оцупа сумел объединить всех этих нужных и страшных людей, использовав их для журнала.
В 1933 г. или 1934-м я раз вечером заехал к Софиеву по делам нашего Союза и застал там Софью Прегель - поэта из Берлина... Полная, добродушная, энергичная, с благородным достоин-ством улыбающаяся дама, несколько похожая на бывшую английскую королеву, мать теперешней Елизаветы. Оставшись один с Юрой Софиевым и Ириной Кнорринг, я узнал, что Прегель "несмет-но богата" (привез ее шофер в лимузине); познакомились они с Кнорринг еще в Константинополе.
