— Как дела, Егоров? — спросил Коготь.
— Могли бы быть и лучше, товарищ майор. Угораздило вот, не знаю даже как. Тюкнула шальная немецкая пуля, черт бы ее побрал.
— Да не переживай, Иван, — продолжая его перевязывать, произнес Самойлов, — радуйся, что жив. Это главное. К тому же и ранение у тебя не страшное, не то что к свадьбе, а через неделю заживет.
— Поясни подробнее свою мысль, — попросил Коготь друга.
— Дело в том, что пуля попала в плечо и прошла навылет, не зацепив ни одной кости. И это великая удача и счастье. Больно, конечно, и, безусловно, неприятно, однако по большому счету — мелочь. Вернемся на полигон, я наложу тебе несколько швов, и будешь бегать, как новенький, — сказал Самойлов Егорову, — еще лучше прежнего.
— Лейтенант, ты серьезно так быстро вернешь раненого в строй? — спросил Коготь, взглянув на Самойлова.
— Ну, может с неделькой я и поторопился, а вот через десять дней запросто можно будет брать Егорова на задание. Представляю, с какой злобой будет человек стрелять по фашистам, — покачал головой Самойлов. — А как дела с диверсантами? — спросил он у Когтя. — Взяли главного, товарищ майор?
— Да, взяли мокреньким, мать его, — сплюнул Коготь.
— В смысле? — повернул голову Самойлов.
— Он уже вплавь бросился, сволочь, когда я вцепился ему в спину. Короче, ведут его наши. Тебе, лейтенант, предстоит еще одна работенка.
— Какая?
— Фриц меня хотел ножом в воде пырнуть, но я опередил его, подрезал ему кисть руки. Надо будет перевязку немцу сделать.
— Я бы его перевязал, будь моя воля, автоматными очередями крест на крест.
— Нам он еще пригодится, — сев рядом с Егоровым возле дерева, сказал Коготь.
— Только это его и спасает, — произнес Самойлов.
Вскоре привели пришедшего в себя после «дуэли» с майором немецкого командира. Он был босиком. Нижняя губа сильно распухла и выдавалась вперед, что было результатом мощнейшего удара Когтя — немец зубами ее прокусил. Из раны на запястье правой руки капала кровь.
— По-русски говоришь? — взглянув снизу вверх на фрица, спросил Коготь.
Немец кивнул головой и ответил по-русски:
— Да, понимаю и очень хорошо говорю.
— Что ж, неплохо, — произнес майор. — У нас есть, конечно, переводчик, но беседовать на русском будет гораздо лучше и удобнее.
— Расстреляйте меня, — вдруг сказал немец, обращаясь к Когтю.
— С этим ты не торопись. Это же быстро делается. Успеется, — оборвал его майор.
— Зачем вы взяли меня в плен? Лучше бы застрелили, как всех моих людей.
— Не горячись, — сухо ответил Коготь. Помолчав, он спросил: — Ты командир группы?
— Да, я.
— По званию кто будешь?
— Майор.
Коготь и Андронов переглянулись. Они поймали крупную птицу.
— Я буду с Самойловым здесь, он перевяжет немца. Остальные идут закапывать убитых фашистов, нечего им валяться и людей пугать. Капитан, — окликнул Коготь Андронова, — каждого немца обыщите и заодно подберите сапоги майору, — кивнув на пленного, сказал Коготь. — Не пойдет же он босиком.
— Сделаем, товарищ майор, — ответил Андронов и, развернувшись, ушел.
За ним последовали Анютин и Абазов.
Закончив перевязывать Егорова, Самойлов осмотрел рану фашистского диверсанта.
— Здорово тебя полоснули, еще немного — и ты лишился бы нескольких пальцев, — заключил Самойлов.
Немец был в подавленном настроении и ничего не ответил. Еще бы, совсем недавно он командовал элитной группой Абвера, состоящей из офицеров, которых в данный момент русские контрразведчики закапывают как ненужный хлам. Раубех клялся Штольцу, своему непосредственному шефу, что обязательно выполнит поставленную перед ним сверхважную задачу. А что сейчас? Раубеха едва не придушил русский майор в воде, причем лишь потому этого не сделал, что захотел взять его в плен. И сейчас русский военный врач осматривает порезанную руку немца. От бессилия и отчаяния Раубех готов был взвыть.
«А может, броситься на русского офицера? Тогда он точно пристрелит меня. И, как последнее животное, меня зароют в землю в этой забытой богом тайге. И никто никогда не узнает, где похоронен майор Вальтер Раубех. Чертов инстинкт самосохранения», — размышлял немецкий диверсант, пока Самойлов спиртом смазывал пораненную руку фашиста, а затем перевязывал ее. Потом немецкому командиру связали веревками руки и ноги и бросили, как беспомощного младенца, под дерево.
Самойлов дал Егорову выпить немного спирта, наломал еловых веток, сделав на земле настил. Егоров лег и почти сразу же крепко уснул. Раубех лежал неподалеку, время от времени скрежеща зубами от злобы.
Стемнело, когда возвратились Андронов, Анютин и Абазов.
— Все сделали, как надо, Владимир Николаевич, в лучшем виде, — доложил капитан. — Фрицев, будь они тысячи раз прокляты, закопали.
— И тех, что на берегу убили? — уточнил майор.
— Да, все лежат в одной могиле. Я каждого обыскал, ничего интересного. Этому прихватил, — Андронов кивнул на связанного немецкого командира, — сапоги его убитого товарища. Не знаю, подойдут они фрицу или нет? Хотя подойдут, куда он, падла, денется, — Андронов, словно кость собаке, пренебрежительно бросил пару сапог немецкому диверсанту.
