Схлопнул веки и вот уже стою в окружении танцующих под музыку ветра древесных великанов. Они разговаривали друг с другом на своём языке. Смысл их шепота оставался за гранью понимания, но был уверен, каждый скрип это тяжёлый выдавленный болью выдох. Остановился рядом безмолвным гигантом, у чьих «ступней» рос цветущий кустарник. Маленькая птичка прыгала по веточкам, старательно развешивала ягоды. Нет, не ягоды — а кусочки плоти и органов. Скорее всего, части принадлежали грызуну, который выполнил своё предназначение стать пищей. Кроха не по своей воле поддержал устоявшийся порядок вещей в этом мире.
Мрак зашевелился, по стволу побежали небольшие наросты. Нарывы созрели, лопнули. Появившиеся бутоны расставляли мясистые красные лепестки в белую крапинку и открывали колодцы. Вонь гнилого мяса выпрыгнула из них как живая. Ощутив чей-то взгляд, начал всматриваться в глубину. От туда посмотрели уже на меня. Безобразные сферы переполнял неутолимый голод. Из одного подобия зрачка потянулся скользкий канатик из неутомимо-жующих ртов похоронной толпы. Его целью были кровавые запасы маленькой птички. Тут выражение: «Пожирать глазами», — обрело новое для меня значение.
— Кажется, понимаю, почему «Вороноликие» использовали топоры, — прозвучало из моего горла. И мне ответили удивлённым вздохом. Нет, не ель решила сообщить о себе — за ней пригнувшись стоял крупный носитель дара дыхания. Рыбомордый — так их теперь называют. Что стало с некогда гордым племенем? Точно, время же беспощадно, никому не даёт поблажек. Прекрасное в своём уродстве преисполнялось трепетом, копошилось в поясном мешке. Найдя искомое, подошёл ближе, встал передо мной на колени, лбом упёрся в землю и протянул руки. На его ладонях — чёрная жемчужина. Жемчужина у Янармагул — великий дар, подношение праотцам, что оказались на той стороне света и тьмы. Такую сферу кому попало не показывают. А он же вручает её мне, ждёт моего решения. Беру жемчужину, она на пьедестале трёх пальцев. Из неё проклёвывается нерв, растет. И вот уже готовая нить. Место этого ока на шее — пусть будет там. Принёсший подношение соединил свои лапы в замок. Положив ладонь на акулью голову, понял его радость, перенял её на миг — сам испытал то же самое. А потом подумал о том, что ему следует уходить. Его не должны видеть так близко к поселению. Реакция людей непредсказуема и опасна. Чешуйчатый тут же поднялся, уважительно попятился. Только потом повернулся спиной и исчез в ветвях. Проводив его, продолжил поиски.
Звук игры на костях затихал после каждого шага. Источник знал о моём приближении из-за хлюпанья грязи под подошвой — старалось притаиться, дабы сбить со следа. Смягчив манеру ступать, подкрался к старому упавшему дубу. Того уже давно покинули соки. Внутричерепной обитатель лихорадочно забился об стенки внутричерепной шкатулки, изнутри давил на нижнюю часть лба. Обнажив клинок, оттолкнулся от коряги, заглянул в полый пень. Завеса неведенья приоткрылась, перестала скрывать наоборот чудесного музыканта. Там сидело сутулое бледное существо и перебирало своими лапками по уродливому инструменту похожему на хребет и рёбра. Всякий бард, увидев такое, выкинул бы верную лютню и побежал бы топить отвратительное потрясение в бочке со спиртом.
— Готовься играть свою музыку для скорого пира, — прошипело оно каким-то вязким голосом. В этот же момент дополнительная пара маленьких конечностей, росшая чуть ниже шеи, сухими пальцами-хворостинами оттягивала мешковатую нижнюю губу. Большегубый обитатель пня посмотрел на меня огромными глазищами без век и затих. Музыкант несколько мгновений наблюдал, ждал реакцию. — Ей не очень понравились мелодические конструкции. Нет, меня не обмануть, она солгала. Хотела подмазаться, хотела заглянуть в мою сумку. Я оказался быстрее… и сам проник в неё, хотел увидеть внутренний мир. Но ненадолго, всё случилось быстро, она была слишком красива. Я не виноват. Но мне удалось исправить это.
Сначала не понял о чём оно стрекочет, потом разглядел: под ним лежало изувеченное тело сприггана, а круглая шляпка валялась возле, будучи изорванной в клочья. Иная разновидность ярости заклокотала в груди, там поселился холод. Когда запрыгнул в пень, музыкант просочился в трещину, поковылял прочь. Трус отказался принимать ответственность за свои деяния. Его кряхтения слышалось невообразимо отчётливо. Встав на колено перед мёртвым телом той, кого ранее считал не более чем вымыслом, бегло осмотрел каждую рану. После чего принял решение догнать уродца, исследователя внутренних миров.
Достал свисток, прикоснулся губами. Вдруг в пустую голень древесного исполина начала прибывать вода, не обычная — густая, илистая. Из неё полезли массивные угольно-чёрные щупальца вековечного спрута, обитающего в пустоте вне пут пространства и времён. Длинный вырост нежно обвил сприггана, погрузил в пучину. Это то немногое, что мог сделать в благодарность за помощь Оренктону. И неважно: была ли она той самой или же нет.
