Облагороженный хвалебными речами Бургомистр Тэттор выкатил круглый живот, созвал всех констеблей в главный зал. Когда постукивая своими башмаками, выстроились перед ним, то дрожащим голосом приказал: — Никому не выносить весть о случившемся бардаке за пределы усадьбы. Даже пискнуть не смейте. По крайней мере… пока представитель Министерства не прикажет обратное. А сейчас смотрите, чтобы и мышка не пробежала. Кто нарушит приказ, тот отправится на бессрочный отдых, сами знаете куда. Ну всё, дармоеды, продолжайте отрабатывать своё жалование. Хоть на что-то сгодитесь.
— Будет сделано, господин Бургомистр, — громко произнёс Филц — инспектор в сером плаще, а затем повернулся к подчинённым: — Слышали? Нужно обезопасить усадьбу. Никого не выпускать. Окна закрыть. Несколько человек идут прогулочным шагом патрулировать ограждение, — раздавая поручение, крутил в руке непростительно дорогой котелок. Инспектор, в отличие от многих, выглядел почти довольным, будто его звёздный час настал, и он готов выслужиться, готов подняться на одну ступень выше по карьерной лестнице. Нельзя сказать, что не заслуживал этого. Всегда был старательным, исполнительным, ответственным. Про Филца говорили: он обладал поразительным умением не поддаваться унынию, несмотря на все сложности службы, с улыбкой шёл вперёд. Но потом, как-то раз, перестал улыбаться, с головой погрузился в работу и уже не выныривал из неё, точно алкоголик, который что-то разыскивает на дне бутылки. А узнать почему — очень сложно, практически невозможно. На первых парах у него спрашивали, пытались выведать причину превращения, но каждый раз тот ловко переводил тему. Пустые попытки убедили обеспокоенных забросить это дело. А других владеющих ответом не осталось. Кто-то угадил на рандеву к гробовщику, а кто-то покинул город.
Надушенный Тэттор Кильмиор изображал болотную ряску в просторном холле, знакомился с оторопью. У него аж колено неожиданно и предательски сгибалось. Неловко осматриваясь по сторонам, похлопывал по глобусоподобной «мозоли». Волнение на морщинистом лице торопилось выдать себя; подобно трещинам, бегущим по льду замерзшей реки, желающим поскорее вскрыть бурный поток ужасной растерянности.
Две лестницы из белого камня вели на второй этаж. Правую усеивали проломы. Можно подумать: не рассыпалась лишь за счёт памяти людей, считавших её не только величественным символом, но и наглядным примером того, как прочность и красота уживаются в пределах одного целого. Вот она формула с идеальным сечением пропорций; тайный алхимический рецепт; сам магистерий поделился с ней своим секретом. Если в прочих лестницах можно узреть подъём из тьмы к свету; подъём к старости или же спуск к бедности, то это молочное изваяние напрочь лишено грязи, экскрементов жизненного пути. Ни один свет не бывает таким чистым.
Спустя череду моментов, пропитанных беспомощностью, вермунд-ы переступили порог имения. Бургомистр тут же оживился, перестал быть болотной травой, осмелел, охмелел без хмеля. В сопровождении исполнителей, напоминающих своим видом матёрых волков на охоте, решает подняться из парадного холла, пройти глубже, ближе к сердцу, ближе к куколке, из которой может вылупиться новая история сказителей. Оказавшись в коридоре, непонимание произошедшего только окрепло. В этот миг оно обрело форму гротескной скульптуры, копирующей невыносимое для здорового рассудка существо со множеством рук и улыбок. Троица обратила внимание на стены: на них зияли рваные отметины и пахло ссущим кошмаром, пахло руинами разрушенного порядка вещей в этом мире.
— Чо невиданный зверь размахивал лапами, — откашлял Бургомистр. — Оно больше того трофейного медведя. Кто с такой яростью мог пометить территорию? — вопросил он, смотря на следы, предупреждающие о недавнем присутствии воплощения первобытной свирепости. А потом его взгляд споткнулся об полотна. Рука ночного пиршества коснулась и больших картин в роскошных рамах, что держали в себе масляные копии семьи Ванригтен. Тихий ужас, досыта отужинав, использовал их как какие-нибудь салфетки. Теперь гордые контуры, проведённые кистью Оренктонского художника, растеклись и, смешиваясь между собой, демонстрируют уродливую версию реальности.
Продвигаясь по едва освещенному лабиринту родового имения, где согбенные тени водят рваные хороводы, осторожно приблизились к «пробке». Так называли глухую дверь хранилища, оберегающую семейное наследие. Тайник невозможно найти, коль не знаешь его точное местонахождение. Более того, существовала некая обманка.
