Введение: Это книга по политической философии природы или политической эпистемологии. Она задается вопросом: что делать с политической экологией? Чтобы ответить на него, необходимо говорить не только о природе и политике, но и о науке. В этом ее слабое место: экологизм не может быть просто проникновением природы в политику, так как является определенной научной концепцией, которая зависит не только от представлений о природе, но и, по контрасту, от представлений о политике. Поэтому мы должны заново переосмыслить одновременно все три концепта: полиса, логоса и фюсиса.
Глава 1:Почему политическая экология не может сохранить природу? Потому что природа – это не отдельная сфера реальности, а результат политического деления, или Конституции•, которая отличает объективное и бесспорное от субъективного и спорного. Чтобы заниматься политической экологией, необходимо для начала выйти из Пещеры, различая Науку• и практическую работу наук•. Что также позволит различать официальную философию экологизма, с одной стороны, и его разнообразную практику – с другой. До тех пор пока мы отождествляем экологию и проблематику природы, она постоянно путает на практике науки, мораль, право и политику. Поэтому экологические кризисы имеют отношение не к кризису природы, а к кризису объективности. Если природа• – это особый способ тотализации жителей, разделяющих общий мир, который занимает место политики, то нетрудно понять, почему экологизм означает конец природы в политике и почему мы не можем позаимствовать традиционное понятие природы, изобретенное для того, чтобы свести политику к [кромвелевскому] охвостью. Разумеется, идея о том, что западное чувство природы – это исторически обусловленная социальная репрезентация•, стала общим местом. Но мы не можем на этом остановиться, так как в этом случае нам придется сохранить концепцию политики, восходящую к Пещере, которая еще больше отдаляет нас от реальности самих вещей, целиком отдавая их в руки Науки.
Чтобы обеспечить политической экологии подобающее ей место, нужно избегать подводных камней репрезентаций природы и согласиться на риск в виде метафизики. К счастью, при выполнении этой задачи мы можем положиться на сомнительную помощь сравнительной антропологии. На самом деле, ни одна культура, кроме западной, не использовала природу для организации своей политической жизни. Традиционные общества не живут в гармонии с природой, они не догадываются о ее существовании. Благодаря социологии наук, благодаря практике экологизма, антропологии, мы можем наконец понять, что природа является всего лишь одной из палат коллектива•, учрежденной для того, чтобы вызвать паралич демократии. Ключевой вопрос политической экологии теперь поставлен: можно ли найти наследника двухпалатного коллектива, состоящего из природы и общества•?
Глава 2: Как только природа остается в стороне, встает вопрос, каким образом объединить коллектив, который приходит на смену старой природе и старому обществу. Мы не можем просто объединить объекты• и субъекты•, поскольку разделение между природой и обществом было создано не для того, чтобы его можно было избежать. Чтобы преодолеть все эти сложности с созывом коллектива, нужно считать, что он составлен из людей и нелюдéй, способных заседать как граждане при условии разделения полномочий. Первое разделение состоит в том, чтобы заново распределить дар речи между людьми и нелюдьми́, научившись сомневаться в любых официальных представителях, как в тех, кто представляет людей, так и в тех, кто представляет нелюдéй. Второе разделение состоит в том, чтобы распределить способность действовать в качестве социального актора, рассматривая исключительно ассоциации людей и нелюдéй. Именно с ними, а не с природой должна иметь дело политическая экология. Из этого не следует, что граждане коллектива принадлежат языку или чему-то социальному, поскольку, в силу третьего разделения, акторы определяются через их реальность и непокорность. Все вместе три разделения позволяют определить коллектив как состоящий из пропозиций•. Чтобы созвать коллектив, мы больше не будем интересоваться ни природой, ни обществом, а только тем, хорошо или плохо артикулированы составляющие его пропозиции. Наконец, созванный коллектив позволяет вернуться к гражданскому миру, заново определяя политику как постепенное построение общего мира•.
