Полковник Кварич полностью

«Дражайшая Ида, я больше ничего не могу сказать, вы должны решить все сами, и я безропотно приму любое ваше решение, каким бы оно ни было. Мне нет необходимости рассказывать вам, как неразрывно связано мое счастье с этим решением, но в то же время я не хочу влиять на вас. Скажу честно: я считаю несправедливым, что женщина должна жертвовать всей своей жизнью ради получения некой денежной выгоды для себя или для других, но этот мир полон несправедливости. Я не могу давать вам советов, ибо не знаю, какой совет должен вам дать. Я стараюсь не обсуждать себя и думаю о вас и только вас, но даже тогда, боюсь, мое суждение не беспристрастно, во всяком случае, чем меньше мы видим друг друга в настоящее время, тем лучше, ибо я не хотел бы, чтобы кто-то подумал, будто я пользуюсь каким-либо неправомерным преимуществом.

Если нам суждено провести наши жизни вместе, это временное отчуждение не будет иметь значения, и если, с другой стороны, мы обречены на пожизненную разлуку, то чем раньше она начнется, тем лучше. Это жестокий мир, и иногда (как, например, сейчас) мое сердце погружается в пучину отчаяния, ведь из года в год я борюсь за счастье, а оно, стоит мне протянуть руку, чтобы схватить его, тут же исчезает. Но, если мне тяжело, то насколько тяжелее должно быть вам, которой приходится вынести гораздо больше? Любовь моя, что еще я могу сказать? Только одно: Боже, помоги нам!».

Это письмо не слишком подняло настроение Иды. Очевидно, ее возлюбленный видел, что в этом вопросе имеется другая сторона – сторона долга, и был слишком честен, чтобы скрывать это от нее. Она сказала, что не станет иметь никаких дел с Эдвардом Косси, однако прекрасно понимала, что этот вопрос все еще остается открытым. Что ей делать, как ей поступить? Отказаться от ее любви, осквернить себя и спасти отца и замок, или сохранить верность своей любви, а все остальное оставить на волю случая? Это была жестокая ситуация, и со временем она не стала менее жестокой. Ее отец ходил по замку бледный и печальный – все его веселые манеры исчезли под давлением надвигающейся гибели. Он обходился с ней с подчеркнутой, старомодной учтивостью, но Иде было отлично видно, что он горько обижен ее решением и что тревога по поводу их положения сказывается на его здоровье. Если ему так плохо сейчас, то как, спрашивала она себя, ему будет весной, когда их замок пойдет с молотка?

Одним солнечным холодным утром она и сквайр шагали через поля по ведущей к церкви тропинке, и было бы трудно сказать, кто из них выглядел бледнее или несчастнее. Накануне сквайр видел мистера Квеста и воззвал к его милосердию, насколько то позволила ему сделать его гордость. Увы, адвокат был с ним предельно учтив и даже посочувствовал его положению, однако остался непреклонным. В то же утро из Лондона сквайру пришло письмо, в котором сообщалось, что последняя надежда изыскать деньги на выкуп закладной оказалась тщетной.

Тропинка шла вдоль дороги, мимо вереницы дубов. На полпути вдоль ряда деревьев они наткнулись на Джорджа. С маркшейдерским инструментом в руке, тот рассматривал те из деревьев, которые было предложено спилить.

– Что ты здесь делаешь? – меланхолично поинтересовался сквайр.

– Делаю отметки, сэр.

– В таком случае, можешь избавить себя от этих трудов, потому что еще до того, как в этих дубах поднимется сок, это место будет принадлежать кому-то другому.

– Знаете, сквайр, мне не нравится, когда вы так говорите, тем более что я в это не верю. Помяните мое слово, этого не будет.