Слишком растроганный этой картиной, чтобы ответить, Гарольд взвалил на плечи последний груз с монетами и заковылял с ним в дом. Миссис Джобсон и ее разговорчивая племянница уже встали, но он не попался им на глаза, и незамеченным прошел в свою комнату. Высыпав последнюю партию золота в сундук, он разровнял его, закрыл крышку и запер на замок. Затем, с ног до головы в грязи и пыли, в синяках и ссадинах, со свисающими на лицо растрепанными волосами, он сел на него, и от всего сердца поблагодарил небеса за то чудо, которое с ним произошло.
Он был так измучен, что, пока сидел, едва не уснул, однако поспешил стряхнуть с себя сон, поднялся и, вынув из кармана пергамент, разрезал выцветший шелк, которым тот был перевязан, и развернул. Его взору предстало короткое послание, написанное тем же почерком, что и записка в старой Библии, которую нашла Ида.
Говорилось же в нем следующее:
Таким образом, в то давно минувшее Рождество, во время сильного ветра, золото было спрятано, и теперь, в это Рождество, когда над головой бушевала еще одна буря, оно вновь было найдено, чтобы спасти дочь дома де ла Молль от участи, столь же печальной, как сама смерть.
Большинство людей определенного возраста и определенной степени чувствительности, оглядываясь назад, на свою жизнь, на которой меланхоличный свет памяти играет тусклыми вспышками, подобно мерцанию кадила, раскачивающегося в полумраке гробницы, наверняка вспомнят хотя бы одну ночь, полную особо острых душевных мук. Такое например случается, когда мы впервые оказываемся лицом к лицу с холодным и безнадежным ужасом ушедшей жизни; когда в отчаянии нашей души мы тщетно протягивали руки и плакали, звали, но так и не получили ответа; когда мы, поцеловав любимые губы, в ужасе отпрянули при соприкосновении с их липким холодом, ибо теперь, в богатой пышности их невыразимого молчания, эти губы стали куда более красноречивы, нежели в самый яркий час, когда они раскрывались, чтобы что-то сказать нам.
Возможно, это произошло, когда наша честь и надежда всех наших дней лежали у наших ног, словно осколки разбитого сосуда на нелегком жизненном пути. Возможно, это произошло, когда она, звезда нашей юности, воплощение совершенной красоты и женственности, та, что держала чашу нашей надежды, безжалостно осушила ее и разбила и, как и положено звезде, проплыла над нашим горизонтом, чтобы взмыть на какое-то иное небо. Возможно, это произошло, когда Брут нанес нам удар кинжалом, или когда ребенок, которого мы лелеяли, впился в нас змеиным клыком предательства и оставил яд, ползущий к нашему сердцу. Так или иначе, это было с большинством из нас в эту долгую ночь неизбывного горя, и все знают, что этого ужаса не пожелаешь даже врагу.
Ида де ла Молль тоже нашла его. Завывания великой бури, свирепствовавшей в тот Сочельник вокруг крепких нормандских башен, были не сильнее, нежели дыхание отчаяния, которое сотрясло ее жизнь. Она не могла уснуть… да и кто мог уснуть такой ночью, этим глашатаем столь страшного завтрашнего дня? Стоны и рев ветра, грохот падающих деревьев и стук летящих камней, казалось, служили аккомпанементом к метаниям ее мыслей.
Она встала, подошла к окну и в тусклом свете наблюдала, как гигантские деревья сгибались и размахивали ветвями в борьбе за свою жизнь. Ей были видны дуб и береза. Дуб выдерживал бурю – какое-то время. Однако вскоре налетел ужасный порыв ветра. Дуб не сгибался, а крепкие корни удерживали его в земле, поэтому под натиском бури вековое дерево раскололось пополам, сломалось, словно соломинка, и его раскидистая крона полетела в ров. А вот береза поддалась ветру и согнулась; она гнулась до тех пор, пока ее тонкие ветви не стали стелиться по земле, словно распущенные волосы женщины, затем ветер истощил свою ярость и милосердно пощадил дерево.
– Вот что происходит с теми, кто встает и бросает вызов судьбе, – сказала Ида про себя с горькой усмешкой. – И все же береза осталась цела.
