Ида повернулась и закрыла ставни. Ее нервы были натянуты как струна, и наблюдать картину бури было выше ее сил. Она принялась расхаживать взад-вперед по большой комнате, шатаясь, словно призрак, из угла в угол. Что она могла сделать? Что она должна делать? Ее судьба была решена: она больше не могла сопротивляться неизбежному –
Но такое не для нее. Она была вылеплена из другого теста, и ей становилось дурно при мысли о том, что ее ждет. Что еще хуже, ей неоткуда ждать сочувствия. Даже ее собственный отец, хотя лично ему не нравился мужчина, за которого она должна выйти замуж, отказывался понять, как можно предпочесть немолодого полковника Кварича, бедного и некрасивого, Эдварду Косси – красивому, молодому и богатому, как Крёз. Он был не в состоянии постичь или измерить ту глубокую пропасть, которую ее любовь вырыла между ними. Так что, если такую позицию занимает ее собственный отец, то чего можно ждать от остального мира?
Она расхаживала по спальне, пока не устала. Затем, в порыве отчаяния, которое было тем более мучительным для столь сдержанного человека, как она, Ида разразилась слезами и, рыдая, опустилась на колени. Положив пульсирующую от боли голову на кровать, она молилась, как никогда не молилась раньше, чтобы сия чаша миновала ее.
Она не знала, – да и откуда ей было знать? – что в этот момент ее молитва была услышана и что пока ее губы шептали слова молитвы, ее возлюбленный поднял треснувший камень и увидел клад золотых монет. Но так оно и было. Ида молилась в отчаянии и душевных муках, и молитва, которую несли дикие крылья ночи, вернулась и принесла с собой радость. Ее слезы и мольбы были не зря, ибо в эти мгновения ее избавитель пребывал среди «праха и ужасных сокровищ мертвецов».
И в эти мгновения, когда холодные проблески рождественского утра пробились сквозь ярость бури, ее мучительную ночь осветил свет счастья. А затем, оледенев и онемев телом и разумом, она вновь заползла в постель и забылась сном.
К половине десятого, когда Ида спустилась к завтраку, буря окончательно улеглась, хотя ее разрушительные последствия были видны повсюду: расколотые деревья, дома без крыш, плющ, сорванный со старых стен, которые он когда-то обвивал.
Было почти невозможно узнать в холодной и величественной женщине, стоявшей у окна столовой, глядевшей на хаос и ожидавшей прихода отца, красивую, страстную, растрепанную женщину, которая несколькими часами ранее бросилась на колени и молила Бога о помощи, ибо не смела ждать ее от людей. У женщин, как и у природы, есть немало настроений и немало способов выразить их. Горячка прошла, и на смену ей пришла холодность. Ее лицо, за исключением темных кругов под глазами, было белым, как зимний снег, а ее сердце – холодным, как зимний лед.
Вскоре вошел старый сквайр.
– Ну и буря, – проворчал он. – Ну и буря! Честное слово, я было испугался, что замок вот-вот обрушится на наши головы. А деревьев повалено сколько, что просто не сосчитать! Сдается мне, такой бури не было со времен Карла Первого, когда ветром снесло церковный шпиль. Помнишь, я недавно показывал тебе запись об этом в приходских книгах, за подписями пастора и старого сэра Джеймса де ла Молля. Посыльный, который только что принес письма, сказал, что слышал, будто летний домик бедной старой миссис Масси на вершине Горы Мертвеца снесло бурей. Думаю, полковник Кварич будет только рад избавиться от него. Эй, что с тобой, дорогая? Почему ты такая бледная?
– Буря не давала мне уснуть. Я почти не спала, – ответила Ида.
– И неудивительно. Кстати, любовь моя, ты еще не пожелала мне счастливого Рождества. Что-что, а счастье нам не помешает. В последние годы в Хонэме было мало веселья.
– Веселого Рождества тебе, отец, – сказала она.
– Спасибо, Ида, и тебе тоже. Большинство твоих рождественских праздников еще впереди, больше, чем у меня. Благослови меня Господь, кажется, что не далее как вчера большая связка падуба, привязанная к крюку в потолке, упала во время завтрака на стол и разбила вдребезги все чашки, как вдруг оказывается, что это было более шестидесяти лет назад. Боже мой! Как тогда сердилась моя бедная матушка! Она терпеть не могла, когда билась посуда. Да, был у твоей бабушки такой недостаток. – И сквайр рассмеялся от всей души, чего Ида не слышала от него вот уже несколько недель.
Она ничего не ответила, но занялась чаем. Вскоре, подняв глаза, она увидела, что лицо отца изменилось. Измученное выражение вернулось, а сам он поник. Очевидно, ему в голову пришла некая новая мысль, и Ида не сомневалась, какая именно.
– Нам лучше закончить завтрак, – сказал он. – Как ты знаешь, Косси придет в десять часов.
– В десять часов? – тихо переспросила она.
