Как только ужин закончился, сквайр объявил, что должен дойти до Бойсингема, чтобы узнать, как поживает раненый. Вскоре после этого он отправился в путь, оставив свою дочь и Гарольда одних.
Они прошли в гостиную, где говорили о посторонних вещах. Ими не было сказано ни единого слова любви… ни даже короткого слова, которое могло бы нести в себе теплое чувство, и все же каждое предложение, которое звучало из их уст, несло в себе послание, и было столь же обременено невыразимой нежностью, как пчела – медом. Ибо они глубоко любили друг друга, а глубокая любовь – это то, что влюбленным очень трудно скрыть друг от друга.
Для него было счастьем просто сидеть рядом с ней и слышать, как она говорит, наблюдать, как меняется ее лицо и как свет лампы играет на ее волосах. Ей же было приятно знать, что он сидит и смотрит на нее. Ибо самая прекрасная сторона истинной привязанности – это сопутствующее ей чувство идеального общения и покоя. Это чувство, которого не может дать ничто другое в этой жизни, и, подобно поднимающемуся облаку, оно открывает далекие белые вершины этого нерушимого покоя, который мы не можем даже надеяться обрести в нашем бурном странствии по миру.
И так тянулся этот вечер, пока, наконец, они не услышали громкий голос сквайра, который разговаривал с кем-то снаружи. Однако вскоре он вошел.
– Как он там? – спросил Гарольд. – Будет жить?
– Трудно сказать, – последовал ответ. – Но из Лондона телеграммой вызвали двух светил от медицины, и они приедут уже завтра.
Два лондонских светила от медицины приехали, и два светила от медицины забрали свои гонорары по сто гиней каждый и уехали, но ни тот, ни другой, ни оба вместе взятые, так и не высказали твердого мнения относительно вероятности Эдварда Косси остаться в живых или умереть. Впрочем, один из них извлек из тела раненого некоторое количество дроби, а еще некоторое оставил, так как не смог извлечь ее всю. Однако оба сошлись во мнении, что раненого можно оставить на попечение их местных собратьев, а что касается их самих, то в них больше нет необходимости.
Прошла неделя, но Эдвард Косси, за которым и днем и ночью ухаживала Белль Квест, все еще пребывал между жизнью и смертью.
Был четверг, и Гарольд подошел к замку, чтобы сообщить сквайру последние новости о раненом. Пока он стоял в вестибюле, говоря то, что он должен был сказать мистеру де ла Моллю и Иде, в дверь позвонил какой-то человек, в котором он узнал одного из клерков мистера Квеста. Гостя пригласили войти, и он вручил сквайру плотный конверт с полным адресом, который, по его словам, ему велел доставить мистер Квест, и, добавив, что ответ не требуется, откланялся и ушел.
Как только гость ушел, мистер де ла Молль открыл конверт и, вынув из него два документа, на вид явно юридического характера, начал их читать. Внезапно первый выпал из его рук, и он с восклицанием схватил второй.
– Что это, отец? – спросила Ида.
– Что? Сейчас узнаешь, что. Эдвард Косси передал закладные на наш замок адвокату Квесту, и Квест уведомляет меня о том, что я должен вернуть ему деньги. – И сквайр в состоянии сильного возбуждения принялся расхаживать по комнате.
– Ничего не понимаю, – сказала Ида. Ее грудь взволнованно вздымалась, глаза горели странным огнем.
– Неужели? – сказал сквайр. – Тогда прочти вот это. – И он подтолкнул к ней бумаги. Когда он это сделал, из конверта выпало еще одно письмо, которое он сразу не заметил.
В этот момент Гарольд встал, чтобы уйти.
– Не уходите, Кварич, не уходите, – остановил его сквайр. – Я буду рад выслушать ваш совет, и я уверен, что то, что вы услышите, не пойдет дальше.
Одновременно Ида жестом пригласила его остаться, и Гарольд, хотя и неохотно, подчинился.
