Тяжко было на сердце отца Форда, очень тяжко. А как же иначе, если весь прошедший год, из месяца в месяц, дела в его приходе всё сильнее приходили в упадок, доходы падали, а умножались лишь ссоры, клевета, сплетни да зависть. Нет, отец Форд не стоял в стороне, безучастно взирая на эти бесчинства. Он и убеждать пытался, и спорил, и упрекал грешников, не переставая при этом горячо и искренне молиться об их спасении. Но сегодня он с горечью вынужден был признать, что все его усилия нисколько не улучшили положения и оно в его приходе стало совершенно отчаянным.
Два его диакона оказались, что называется, на ножах друг с другом из-за какой-то, прости Господи, мелочи, которая с течением времени раздулась до размеров настоящей проблемы. Три самые энергичные прихожанки из благотворительного комитета, на которых так рассчитывал отец Форд, покинули его, и тоже из-за сущей ерунды – из-за сплетни, которую злые языки непомерно раздули, превратив из ничтожной искры в гудящий адским пламенем костёр. А церковный хор? Стыд и срам! Его певчие чуть не передрались из-за того, кому из них вести первый голос, а кому вторить. Ну не суета ли сует? Наконец, даже в Обществе христианской взаимопомощи начались брожения из-за суровой критики в адрес двух членов его правления. Не хочется даже повторять, в чём их обвиняли. А последней каплей, переполнившей казавшуюся бездонной чашу терпения преподобного, стала отставка ректора и двух преподавателей воскресной школы. Вот и представьте себе, каким было настроение отца Форда, отправившегося в тихий лес, чтобы помолиться и обрести душевный покой.
Здесь, под зелёным куполом леса, и дышалось легче, и думалось яснее, и становилось понятно, что в этот критический для прихода момент ему, пастырю, необходимо немедленно переходить к действиям решительным и чётким. А как иначе? Ведь вся работа церкви, можно сказать, парализована. Всё меньше народа бывает на воскресных литургиях, не говоря уже о службах в будние дни и миссионерских собраниях с чаепитием. Нет, оставались ещё, хвала Создателю, несколько человек, усердно, добросовестно трудившихся на благо церкви, но и они… Да, но и они действовали разрозненно, с постоянной оглядкой на недобрые глаза и злые языки, всегда готовые растрезвонить по всему миру то, что подметили эти всевидящие глаза.
От всего этого страдал не только сам преподобный отец Форд – смиренный слуга Божий. Нет, страдал весь городок, да что там – вся христианская церковь от этого страдала, если шире взглянуть! Ясно, что следует немедленно что-то предпринимать – но что именно? И где искать ответ на этот вопрос?
Тяжко вздохнув, пастор извлёк из кармана заметки, которые приготовил к завтрашней воскресной проповеди, и неторопливо, торжественно, звучно принялся читать:
«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти туда не допускаете.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что отбираете дома у вдов, а потом притворно молитесь: за то́ примете тем большее осуждение.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, но забыли важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того следовало не оставлять».
Обличающие слова Евангелия от Матфея были полны горечи и гнева. Глубокий голос священника в полной тишине разносился под зелёным пологом леса – казалось, даже птицы примолкли на ветках, даже белки замерли, с благоговейным страхом слушая древние, бессмертные строки Нового Завета. Пастор ярко представил себе, как эти слова прозвучат завтра, когда он произнесёт их в церкви перед своими прихожанами.
Прихожане… Отец Форд привык считать их своими детьми – но может ли
И отец Форд продолжал и продолжал горячо молиться. От всего сердца умолял Всевышнего помочь ему в этот критический момент, направить на путь истинный. Но где же, где же он, этот единственно верный путь?
Священник медленно сложил бумаги с набросками воскресной проповеди и сунул их назад в свой карман. Со стоном вздохнул, опустился на траву у подножия большого дерева и в изнеможении спрятал лицо в ладонях.
Именно таким и увидела отца Форда возвращавшаяся из дома Джона Пендлтона Поллианна. Увидела, вскрикнула и тревожно спросила, подбежав к нему:
– Ох, мистер Форд! Мистер Форд! Вы… вы не сломали себе ногу? Или, не приведи Господь, ещё что-нибудь?
Священник опустил ладони, поднял голову и даже попытался улыбнуться.
– Нет, дитя моё, нет. Я просто присел отдохнуть.
– Уф! – облегчённо выдохнула Поллианна. – Ну, тогда всё в порядке. А то, знаете ли, когда я нашла в этом лесу мистера Пендлтона, у него нога была сломана… Правда, он тогда ничком лежал, а вы сидите.
– Да, я сижу. И у меня не сломано ничего из того, что мог бы вылечить доктор.
