– Благодаря тебе. – Он размотал полоску бинта. – Ты сделала то, чего ни один дипломат не мог достичь, и добилась союза с Империей Юга. Я почти рад, что не раздавил тебя камнями. И ты получила свое вознаграждение. – Он коснулся эльфийского браслета, чей тусклый свет был виден сквозь рукав.
– Я бы отдала его, если бы могла открыть.
– Скифр говорит, его нельзя открыть. Но ты должна носить его с гордостью. Ты его заслужила, и более того. Быть может я больше не сын своей матери, но во мне все еще ее кровь. Я помню свои долги, Колючка. Так же как ты помнишь свои.
– В последние несколько дней у меня было много времени для воспоминаний. Я вспоминала Тровенланд.
– Еще один союз, на который никто не мог надеяться.
– У вас есть привычка уходить с ними. Я все думала о человеке, который отравил воду.
– Которого ты убила?
Колючка посмотрела в его бледно-голубые глаза.
– Он был вашим человеком?
Отец Ярви не выказал удивления, ни подтверждения, ни отрицания. Он заматывал ее лицо бинтами, словно она ничего не сказала.
– Весьма хитроумный человек, – продолжила она, – если ему нужны союзники, и он знает буйный нрав короля Финна, мог разыграть что-то в таком духе.
Он аккуратно вставил булавку в бинты, чтобы зафиксировать их.
– А вспыльчивая девчонка, заноза в заднице мира, которая ничего не знает, могла попасться в эти сети.
– Такое могло случиться.
– В тебе тоже есть хитроумие. – Отец Ярви аккуратно сложил бинты и нож в свою сумку. – Но ты должна знать, что хитроумный человек никогда не раскроет свои схемы. Даже своим друзьям. – Он похлопал ее по плечу и встал. – Как говорила моя старая учительница, храни свою ложь лучше, чем зерно зимой. А теперь отдыхай.
– Отец Ярви? – Он обернулся, черная фигура в ярком контуре двери. – Если бы я не убила того отравителя… кто бы выпил воду?
Повисла тишина, и из-за этого света позади него, Колючка не видела лица Ярви.
– Некоторые вопросы лучше не задавать, Колючка. И уж точно на них лучше не отвечать.
– Ральф снова собирал команду. – Бренд попинал невидимую пыль кончиком сапога. – Несколько новых человек, но по большей части старые лица. Колл говорит, что ждет не дождется, когда начнет украшать резьбой другую часть мачты. А Досдувой думает начать проповедовать на севере слово Единого Бога. Фрор тоже с нами.
Колючка тронула пальцем свои бинты.
– Думаю, теперь народ меня будет спрашивать о том, как я получила эти шрамы, да?
– Геройские отметины, – сказал Бренд, почесывая шрамы, вившиеся по его предплечьям. – Отметины достойных деяний.
– Не думаю, что мой внешний вид когда-либо был моей сильной стороной. – Снова неловкая тишина. – Отец Ярви говорит, ты убил герцога Микедаса.
Бренд поморщился, поскольку воспоминание было далеко не из приятных.
– Его убила земля. Я лишь познакомил его с ней.
– Не похоже, чтобы ты этим гордился.
– Нет. Не уверен, что Мать Война коснулась меня так же, как тебя. У меня нет твоей…
– Ярости?
– Я собирался сказать «храбрости». Гнева во мне достаточно. Просто я бы хотел, чтобы это было не так.
– Отец Ярви говорит, ты тащил меня назад. Он говорит, что ты спас мне жизнь.
– Всего лишь делал то, что делают напарники по веслу.
– Все равно, спасибо за это.
Он уставился в землю, покусывая губу, и наконец посмотрел на нее.
– Прости меня. За все, чего бы я там не сделал. За… – У него снова был этот беспомощный вид, но у нее не возникло желания удержать его, ей захотелось его ударить. – Прости.
– Это не твоя вина, – проскрежетала она. – Просто так все получилось.
– Хотел бы я, чтобы получилось по-другому.
– Я тоже. – Она была слишком уставшей, слишком больной, слишком раненной внутри и снаружи, чтобы постараться все сгладить. – Вряд ли можно сделать себя кем-то другим, так ведь?
– Наверное, – сказал он покорным тихим голосом, из-за которого ей еще сильнее захотелось его ударить. – Мы через многое с тобой прошли. Надеюсь, все еще сможем быть друзьями.
Она сделала голос холодным. Холодным и острым, как обнаженный клинок. Либо так, либо она начала бы плакать, а на это она пойти не могла.
– Не думаю, что для меня это сработает, Бренд. Не вижу, как все может вернуться и стать таким, как было.
Его рот от этого жалко скривился. Словно это ему было больно. Вина, скорее всего, и Колючка надеялась, что ему от этого больно. Надеялась, что ему хотя бы вполовину так же больно, как ей.
– Как хочешь. – Он повернулся к ней спиной. – Я буду рядом. Если понадоблюсь.
Дверь закрылась, она сжала зубы, и лицо от этого заболело. Она почувствовала, как из глаз текут слезы, и смахнула их прочь. Это было нечестно. Совсем не честно, но она думала, что в любви честности даже меньше, чем на поле битвы.
Одурачить себя и однажды было уже слишком часто. Надо было вырвать эти надежды, прежде чем они могли пустить корни. Нужно было убить семена. Как только смогла, она доковыляла до Ральфа и попросила посадить ее на другое весло на обратном пути.
Уж это-то они ей должны, не так ли?
– Так вы уезжаете? – спросила Сумаэль, и ее тяжелые шаги эхом отдавались в коридоре.
