Но для Дэвида Юма она оказалась достаточно важной, чтобы записать эту мысль, так что, возможно, она была достаточно важной, чтобы совершить нечто хорошее. Помочь сохранить жизнь во всех ее формах.
Как поняла Нора, работа, которую выполняли эта другая Нора и ее коллеги ученые, как-то связана с определением скорости таяния льда и ледников в этом регионе – так оценивались темпы ускорения климатических изменений. Этим они не ограничивались, но это было главное, насколько Нора могла судить.
Итак, в этой жизни она вносила свой вклад в спасение планеты. Или, по крайней мере, отслеживала неуклонное ее разрушение, чтобы сообщить людям факты, связанные с экологическим кризисом. Это было печально, но правильно и в конечном итоге приносило удовлетворение, как ей казалось. У нее была цель. Был смысл.
Другие тоже были удивлены. Из-за истории с белым медведем. Нора снова оказалась героем: не олимпийской чемпионкой по плаванию, но в ином, столь же приятном смысле.
Ингрид обняла ее за плечи.
– Ты наша кастрюльная вояка. Думаю, нам нужно отметить твое бесстрашие и революционные исследования ужином. Отличным ужином. С водкой. Что скажешь, Питер?
– Отличный ужин? В Лонгйире? А там такой бывает?
Как оказалось, бывает.
Сойдя на сушу, они направились в аккуратный деревянный сарай под названием Gruvelageret[61], стоящий на пустынной дороге в суровой долине, запорошенной хрустким снегом. Она пила арктический эль и удивила коллег, заказав единственное вегетарианское блюдо из меню, состоявшего из оленьих стейков и лосиных бургеров. Должно быть, Нора выглядела усталой, и ей на это намекнули несколько коллег, а может, дело было в том, что она не могла с уверенностью поддерживать беседу. Она почувствовала себя учеником-водителем на оживленном перекрестке, нервно ожидающим безопасного просвета на дороге.
Гюго был с ними. Он все еще выглядел так, словно ему больше пришлись бы по душе Антиб или Сан-Тропе. Ей было неловко оттого, как он на нее смотрит: слишком уж внимательно.
Когда они торопливо возвращались в свое жилье на суше, напоминавшее Норе университетские общежития – разве что поменьше, более северное, деревянное и минималистское, Гюго догнал ее и пошел рядом.
– Любопытно, – сказал он.
– Что любопытного?
– Сегодня за завтраком ты не знала, кто я.
– А что такого? Ты тоже меня не знал.
– Конечно, знал. Мы проболтали вчера часа два.
Нора почувствовала себя в ловушке.
– Разве?
– Я следил за тобой за завтраком, прежде чем подойти, и увидел, что сегодня ты совсем другая.
– Это жутковато, Гюго. Следить за женщинами за завтраком.
– И я кое-что заметил.
Нора натянула шарф повыше на лицо.
– Слишком холодно. Можем поговорить завтра об этом?
– Я заметил, что ты импровизируешь. За весь день ты не сказала ничего существенного.
– Неправда. Просто я потрясена. Из-за медведя.
– Non. Ce n’est pas ça[62]. Я говорил с тобой до медведя. И после медведя. Весь день.
– Я понятия не имею…
– Этот взгляд. Я видел его прежде у других людей. И я его везде узнаю.
– Понятия не имею, о чем ты.
– Почему ледники пульсируют?
– Что?
– Это твоя область исследований. Ради этого ты здесь, разве нет?
– Наука еще не определилась по этому вопросу.
– Ладно. Bien[63]. Назови мне один ледник поблизости. У ледников есть имена. Назови хоть один… Конгсбрин? Наторстбрин? Что-то припоминаешь?
– Я не хочу об этом говорить.
– Потому что ты не та, что была вчера, верно?
– Как и все мы, – парировала Нора. – Наш мозг меняется. Это называется «нейропластичность». Прошу. Прекрати пугать гляциолога ледниками, Гюго.
Гюго, казалось, немного сдал, и она почувствовала себя виноватой.
Минута прошла в молчании. Только снег скрипел под ногами. Они почти дошли до жилья, остальные были чуть позади.
Но потом он сказал это.
– Я такой же, как и ты, Нора. Я посещаю не свои жизни. В этой я всего пять дней. Но я был во многих других. Мне дана возможность – уникальная возможность – испытать это. Я скольжу по жизням уже давно.
Ингрид схватила Нору за руку.
– У меня еще осталась водка, – объявила она, когда они добрались до двери.
Она держала свою карту-ключ в перчатке, прислонила ее к сканеру. Дверь открылась.
– Послушай, – прошептал Гюго заговорщицки, – если хочешь узнать больше, встретимся на общей кухне через пять минут.
Сердце Норы забилось, но на этот раз у нее не было ни половника, ни кастрюли. Ей не очень-то
– Ладно, – ответила она. – Я приду.
Норе всегда было трудно принять себя. С тех пор как она себя помнила, у нее было ощущение, что она недотягивает. Родители, оба со своими комплексами, поддерживали эту идею.
Она воображала теперь, каково это – принять себя полностью. Каждую ошибку, которую она когда-то совершила. Каждую отметинку на своем теле. Каждую мечту, которой она не достигла, или боль, которую чувствовала. Каждое вожделение или стремление, которое она подавила.
