Я не говорю ничего, ибо что я могу сказать? Я не могу сказать Шарлотте, что перед тем роковым налетом цеппелина я и сама решила разыскать Брэма и признаться ему, что я его по-прежнему люблю, потому что любовь – это самое важное в жизни. Я не могу сказать ей, что потом все изменилось. Потому что, увидев, на что был готов старый граф, и вполне осознав, что должна делать я, чтобы выполнять обязанности Верховной Ведьмы нашего клана, я пришла к выводу, что меня сможет до конца понять только другой волшебник. Что нельзя любить неволшебника и быть любимой им, потому что он никогда не сможет понять, какая опасность меня окружает, и принять то, что я постоянно должна быть настороже. А Льюис все это понимает и принимает, потому что у нас с ним один путь. Даже если бы я разыскала Брэма, даже если бы он меня простил, даже если бы я была ему все еще нужна, это было бы неправильно. Это было бы несправедливо и жестоко. Нет, лучше мне больше никогда его не видеть. Выйти замуж за Льюиса будет правильно, какой бы неромантичной ни считала меня Шарлотта. Это будет разумно.
Из окна спальни, которая теперь служит ему еще и студией, Брэм видит самые богатые особняки Шеффилда. Его мать почти не противилась тому, чтобы он устроил в этой комнате свою мастерскую, она была так рада, что он наконец вернулся домой, что, наверное, отдала бы ему и гостиную, если бы он только попросил. Однако отец был недоволен.
– Я думал, ты со всем этим покончил, – сказал он, увидев, как Брэм морщится от боли, подняв руку с кистью на уровень мольберта. – Я надеялся, ты найдешь своей руке лучшее применение, раз уж врачи в госпитале решили выписать тебя домой.
Получив пулю в плечо, Брэм провел последние месяцы войны в госпитальной палате среди других раненых солдат. Он считал, что ему повезло. Его рана зажила, так что остались только шрам, небольшая слабость и изредка возникающая боль. После нескольких месяцев, проведенных в Африке, где ему приходилось сражаться не только с врагом, но и с болезнями: лихорадкой черной воды и малярией, косившими товарищей, где его часть то пробиралась через болота, расположенные на берегах реки Руфиджи, то жарилась под экваториальным солнцем у железной дороги в Уганде, он понимал, как ему повезло, что он вообще смог вернуться домой.
– Отец, я же сказал, что буду работать с тобой на заводе. А картины я могу писать в свободное время.
В ответ отец лишь недовольно крякнул, но Брэм сдержал свое слово. Уже много месяцев он ездит через весь город на сталелитейный завод и часами сидит в конторе, выполняя распоряжения отца. Освободившись, он тут же спешит домой, к краскам и холстам, и начинает с того, на чем остановился вчера. Он еще никогда не работал с таким вдохновением, в такой творческой лихорадке. После того как он прикоснулся к самому краешку небытия, после того как он едва не погиб, в нем родилось желание, родилась потребность воссоздать все, что он видел, что чувствовал, что узнал, на холсте. Воспроизвести лица тех, кого давно нет. Передать то, что им пришлось пережить, и изобразить те далекие земли, где он и его товарищи сражались, страдали и где некоторые из тех, с кем он служил, погибли. Выполнение этой миссии заняло у него последние полтора года. И теперь она завершена.
Подойдя к прикроватной тумбочке, он берет с нее письмо, которое на прошлой неделе получил от Джейн. Он перечитывает написанные ею слова, и в его ушах звучит ее добрый усталый голос.
«…так что, когда ты приедешь в Лондон на выставку своих картин, ты просто обязан будешь остановиться у нас. Мэнган будет так рад тебя видеть. Его здоровье так до конца и не восстановилось. Боюсь, те месяцы, которые он провел в этом ужасном месте, ослабили его легкие навсегда. Слава богу, наша дорогая Лилит пришла нам на помощь и нашла ему место на ферме в Сомерсете. И знаешь, эта работа пришлась ему по душе! Ты можешь себе это представить?»
