Полотна выглядят такими аккуратными в своих красивых рамах, они прекрасно освещены и развешаны так, чтобы смотреться как нельзя лучше, и Брэм с трудом узнает в них те самые работы, которые много месяцев загромождали гостевую спальню в доме его родителей. Они стояли там на мольбертах, неделями ожидая, когда он закончит их, или хранились в чулане, пока он не доставал их оттуда, чтобы переписать, а в некоторых случаях и вообще стереть с холста. Затем, глядя на первоначальный набросок, он мысленно возвращался в то место, в то время, к тому лицу, что так вдохновило его, и начинал все сначала. Сейчас картины уже нельзя доработать. То, что висит на стенах галереи, должно передать жизнь – то, что он пережил в те долгие трудные месяцы. Все, что он открыл для себя об Африке, но больше всего в своих ближних.
В дальнем зале на стене висит портрет, который все еще может растрогать его до слез. С него на Брэма смотрит повернутое в три четверти доброе лицо армейского капеллана, освещенное заходящим экваториальным солнцем. Он курит трубку и улыбается. Брэм глядит на него и чувствует, как на место нежности в душу приходит злость.
– А, мистер Кардэйл, вот вы где. – Пожилой владелец галереи, бывший преподаватель, оставивший Оксфорд, чтобы погрузиться в мир искусства, ведет Брэма в зал для организации встреч. – Я не могу позволить вам прятаться, когда к нам вот-вот должны прийти первые гости. Это ваш день, мистер Кардэйл, день, когда вас откроют и пропоют вам дифирамбы. А их пропоют, за это я ручаюсь. – Он замолкает и смотрит на портреты и пейзажи, развешанные вокруг. – Честное слово, они великолепны. Не могу выразить словами, как я горд, что выставляю ваши работы… Мистер Кардэйл, вам нравится, как мы развесили картины?
– Все получилось намного лучше, чем я мог ожидать, доктор Трэвис. Не знаю, как мне вас благодарить. Надеюсь, публика и критики примут мои работы так же хорошо, как и вы.
– О, публика куда разумнее, чем можно бы было ожидать. Она наверняка разглядит ваш талант. Что касается критиков, то постарайтесь не обращать на них внимания. Их доходы зависят от их способности сказать то, что больше никому не пришло в голову, и из-за этого большинство из них довольно злы.
Брэм так не нервничал с тех самых пор, как сошел с корабля в гавани Момбасы. Его желудок сводит спазм, рана в плече снова ноет. Он боится не столько потерпеть неудачу как художник и навсегда остаться нищим и безвестным, сколько подвести тех, кого он изобразил. Их лица так долго оставались только в его памяти, и вот он наконец собрался с духом и собирается показать их другим. И теперь он боится – может быть, эти другие примут их враждебно? А кроме того, надо думать и о Лилит. Набравшись смелости, он послал ей приглашение и с тех пор не перестает мучиться.
Наконец приходят первые зрители. Среди них есть тонкие знатоки, есть те, кто пришел, чтобы их увидели другие, а также те, кто думает, что на новом художнике можно заработать. Есть и такие, кому больше не было чем занять вечер пятницы. Скоро в галерее уже не протолкнуться, и Брэму начинает казаться, будто его картины теперь просто не видны. Запасы вина быстро иссякают, нарастает гул голосов. И это веселый гул, гул, полный комплиментов. Полный одобрения. Доктор Трэвис сияет. Проходя мимо, он хватает Брэма за руку.
– Это успех, мистер Кардэйл, как я и ожидал. Большой, большой успех.
Брэм радуется за владельца галереи почти так же, как за себя.
Возле дверей начинается суматоха, видимо, пришел Мэнган и его домочадцы. Звучный голос скульптора разносится по всем залам.
– Это гениально! – объявляет он всем, до кого доносится его бас. – Какой талант! Истинный сын своего времени. Изумительный летописец жестоких военных лет. Какой надрыв! Какое проникновение в суть!
