Брэм пытается протолкаться сквозь толпу. Он видит Перри, который машет ему. Видит Гудрун, которая привлекает к себе взгляды, полные как восхищения, так и недоумения. Джейн ведет за собой стайку детей, умытых для такого случая и явно радующихся тому, что их привели на такое важное сборище, где так много взрослых. Какое-то время кажется, что собравшиеся с удовольствием слушают излияния Мэнгана, поскольку его мнение созвучно тому, что думают многие из них. Но потом кто-то узнает его, еще кто-то вспоминает антивоенные призывы и во всеуслышание объявляет, что любовница художника – немка. И настрой публики меняется. Это похоже на внезапный конец шторма на море. Наступает затишье, но оно неспокойно. Брэм видит панику, написанную на лице доктора Трэвиса. Тот оценил ситуацию и видит, что его ожидания, возможно, потерпят крах.
– Мистер Кардэйл, – шипит он Брэму в ухо, – вы должны сказать вашему другу, чтобы он немедленно уходил!
– Нет.
– Я вас умоляю! Он загубит все!
Брэм проталкивается сквозь толпу притихших гостей и подходит к Мэнгану.
– А вот и сам талант! – восклицает тот, пожимая его руку. – Поздравляю! Это триумф, настоящий триумф.
Слова Брэма нарушают напряженную тишину. Пожимая руку Мэнгана, он говорит, обращаясь ко всем собравшимся:
– Даже если это и можно назвать триумфом, я никогда бы его не достиг, если бы не наставления и помощь этого человека. Когда я никого здесь не знал и был совершенно невежественным, этот великий художник пригласил меня в свой дом. Он показал мне, чего можно достичь. Он показал, как важно иметь мужество и быть честным в работе и говорить правду. И я был бы трусом, если бы повернулся к нему спиной. Этот человек и его семья, – и он взмахом руки обводит всех домочадцев Мэнгана, включая Гудрун, – это они сделали меня тем, кто я есть. Они мои друзья.
Наступает гробовая тишина, полная невысказанных обвинений, вопросов и страхов. И в ней вдруг раздаются рукоплескания – рукоплещет женщина, ее руки затянуты в печатки, и все же она хлопает достаточно громко, чтобы ее слышали. Собравшиеся оборачиваются на это выражение солидарности, и Брэм видит, что это аплодирует стоящая в задней части зала Лилит.
– Браво! – восклицает она. – Браво.
И весь зал взрывается криками одобрения.
Брэм пытается протиснуться сквозь толпу к Лилит, но ему это удается не сразу. Она спокойно ждет, наблюдая, как его останавливают и поздравляют, ибо все зрители единодушно решили, что он достоин их восхищения. Что он настоящий художник. Художник успешный, с которым люди будут стараться познакомиться, знакомством с которым будут хвастаться, картины которого будут покупать, а раз так, то они примут и того, кого он объявил своим другом.
Подойдя наконец к ней, он на мгновение теряет дар речи и не может произнести тех слов, которые мысленно говорил столько раз. Но теперь, когда она снова рядом с ним, он чувствует, что так по ней истосковался, что не может говорить ни о чем, кроме того, как она ему нужна. Его охватывает паника – а что, если она решит, будто он недоволен ее приходом, истолкует его молчание как враждебность и опять уйдет?
– Не уходи, – говорит он наконец.
В ответ она улыбается, просто улыбается.
– Я думал, ты не придешь.
– Я поняла, что не могу не прийти. – Она бросает взгляд на ближайшую к ней картину. На ней изображен бивачный костер, вокруг него сидят солдаты, и пламя освещает их лица. – Они чудесны, – замечает она. – Совершенно чудесны.
– Лица или картины?
– И те и другие.
Они снова замолкают, и Лилит опять обращает взгляд на него. В ее глазах стоят слезы, и она пытается их сморгнуть. Брэм видит, что к ним приближаются люди.
Он выпаливает:
– Я слышал, что ты выходишь замуж.
Она медленно качает головой, и из глаз, несмотря на все ее усилия, льются слезы.
– Нет, не выхожу, – говорит она. – Уже нет.
Он хватает ее руку и припадает к ней губами, ощущая на тонкой белой коже перчаток соленый вкус ее слез.
Когда Фордингбридж объявляет, что к нему пришел посетитель, Стрикленд реагирует на это с легким раздражением. Он собирался уйти из кабинета, чтобы провести приятный вечер в апартаментах на верхнем этаже Адмиралтейской Арки, любуясь закатом над Букингемским дворцом и наслаждаясь заслуженным бокалом односолодового виски. У него был тяжелый день, ему пришлось сидеть на отчаянно скучных совещаниях, посвященных реорганизации государственной службы, которая началась после войны и уже более года идет своим чередом. Но никакого движения вперед не наблюдается, и Стрикленду кажется, что вся эта история затеяна лишь для того, чтобы занять чиновников Уайтхолла каким-то делом теперь, после войны, когда перед ними не стоит по-настоящему важных целей.
– Кто это, Фордингбридж? – без особого интереса спрашивает он.
