Что-то грохочет наверху, этажом выше, как будто кто-то тащит тяжелый предмет по полу.
Моя рука вздрагивает в такт биению сердца. У этой папки пыльная красная обложка, она битком набита бумагами. Всю свою жизнь я хотела больше узнать о маме. И вот настал этот Важный Момент. Сейчас следовало бы вспыхнуть фейерверку или, по крайней мере, раздаться барабанной дроби.
Открывая папку, я ожидаю увидеть на листах печатный текст. И оказываюсь совершенно не готова к рисунку, лежащему сверху. Краски положены уверенными мазками. Здесь нет ни заднего плана, ни пространства наверху. Художник занял каждый сантиметр единственным лицом. Встрепанные черные волосы и бледная кожа вокруг темных глаз.
– Мама, – выдыхаю я.
И невольно опускаюсь на колени.
В этом сходстве есть нечто тайное, запретное. Портрет создан не для этой папки, не для пыльных архивов – он представлял собой дар, он связывал художника и предмет его изображения.
Наконец я откладываю портрет в сторону и читаю листы под ним. Сначала известная мне информация – имя, год и день рождения, место проживания, – и я все это быстро перелистываю, не сосредоточиваясь. Дальше на страницах – факты, которых я не знаю. «Полк ланселотов. Конь: Этон[19] (черный арабский)». Я ненадолго задумываюсь о том, была ли мама так близка с Этоном, как я с Лэм. Но этих мелочей недостаточно. Мама все так же далека.
На следующей странице я нахожу то, что явно представляет собой заметку о дисциплинарном нарушении. «15 декабря 2000 года. Замечена в небрежности во время патрулирования. Отстранена от активных действий на шесть месяцев».
Шесть месяцев. Небрежность? На маму непохоже. Что она сделала? «Может быть, сунулась туда, куда ей заглядывать не следовало… как я сейчас», – думаю я. Должно быть, так. Такое серьезное наказание за мелкое нарушение. Я засовываю этот лист в нижнюю часть стопки.
На чернильном штампе на следующей странице – слово «Отставка». Под ним дата – второе июля 2005 года. Через месяц после рождения нас с Олли. За месяц до ее смерти.
Я спешу к тем полкам, на которых висит табличка «Полк ланселотов», достаю папку, на которой стоят даты «2004–2005 годы». И быстро перелистываю бумаги, пока не нахожу список членов полка за нужный год. Ближе к верхней части написано – «Уна Горлойс». Над ней – «Эллен Кассел». Возможно, это и есть «Э. К.», автор маминого портрета.
И здесь имеется кое-что еще: небрежные дополнения красными чернилами рядом со многими именами, короткие, словно для того, чтобы их нельзя было понять. «Смерть при исполнении служебного долга». Такая же запись и рядом с именем Эллен Кассел. Я просматриваю список. Запись повторяется снова, и снова, и снова. Едва ли не рядом с каждым из имен, вплоть до последнего: «Клемент Ригби. Смерть при исполнении служебного долга». Это соответствует списку смертей на колоннах этажом выше. И только двое не имеют рядом со своими именами такого трагического примечания. Одна из них – моя мать. Другое имя – в самом верху списка: Лайонел Элленби. Значит, они с мамой оказались единственными выжившими – по крайней мере, сначала. Неудивительно, что, как он говорил, они дружили с мамой; они ведь остались одни из всего полка.
Но
Я возвращаюсь в проход. Мое отсутствие наверняка скоро заметят, но я должна полностью использовать подвернувшуюся возможность.
«Отчеты по Тинтагелю, 2001–2010 годы».
Я снова нахожу папки нужного мне года, быстро пролистываю их наугад, пока не осознаю наконец, что на самом деле ничего не читаю. Я глубоко вздыхаю и намеренно сбавляю темп. Нет смысла смотреть на листы, ничего не видя.
И я начинаю смотреть, и я вижу. Одно имя бросается мне в глаза, оно повторяется, написано уже более нервным почерком.
Отец Лотти. Политик. До сих пор не имевший ко мне отношения, просто красивый отец одной из моих одноклассниц и оппонент единственного человека, проявившего ко мне искреннюю доброту.
