– Видишь? – говорю я. – Тебе это разве не напоминает о том стихе в твоем шкафчике?
Олли требуется мгновение, чтобы уловить смысл моих слов, но потом он быстро записывает на листке стихи из шкафчика и кладет рядом с маминой загадкой.
– Явно в одном стиле, – говорит Олли.
– И больше того, – говорю я, проводя пальцем по строчкам. – Мама в своем послании использует практически те же слова.
– И если посчитать, то слов в стихотворении… – говорит Олли.
– Столько же, сколько букв в алфавите, – заканчиваю я.
Олли показывает на первое послание, найденное мной в маминых дневниках.
– Первое слово здесь – «потеря», а в этом стихотворении оно четырнадцатое, значит…
– Получается буква «М».
– Умница, буквы знаешь.
– Отвали!
Олли записывает перевод. Все получается. Каждая строчка маминого бессмысленного стихотворения переводится в какое-то слово. И вдруг все обретает смысл: «Меня и Эллен приняли в полк ланселотов!»
– Мама написала для какой-то Эллен записку на том монументе, – говорю я Олли, восхищаясь тем, как такие туманные строки могли превратиться в нечто вроде сообщения, которое пятнадцатилетняя Уна Горлойс записала в дневник.
– Давай другими займемся, – предлагает Олли.
Мы берем себе по несколько стихотворений, записываем их вместе с датами, когда они были внесены в дневник. Мамина жизнь в Аннуне раскрывается передо мной, как жаждущий солнца цветок, увидевший дневной свет.
Когда мы делаем перерыв, чтобы изучить перевод, я обращаю внимание на одну строку.
– «Убийца, но еще и вор», – повторяю я.
– Выглядит паршиво, да? – говорит Олли.
Но Олли и половины не знает. Потому что в моей памяти всплывает кое-что из того, что я узнала благодаря визиту в архив. Я не помню точных дат, но мама была слишком дисциплинированной, чтобы проявить небрежность во время патрулирования. Что, если это вовсе не было мелкой неосмотрительностью?
– Ну, здесь нет ничего, что помогло бы нам разобраться с Мидраутом или с твоим Иммралом, – вздыхает Олли, закрывая мою рыцарскую книгу и подталкивая ее ко мне. – Полагаю, в любом случае лорд Элленби знает все, что могла знать мама. Но попытаться стоило.
Я изумленно смотрю на него:
– Тебя разве не беспокоит то, что́ мама здесь написала?
Олли пожимает плечами:
– Но ведь для нас это ничего не меняет, так? Мы ничего не крали, или… ну, то, другое.
Когда я забираю свою рыцарскую книгу и выхожу из комнаты Олли, я осознаю, что, конечно же, Олли не собирается ломать голову над чем-то таким, что не касается непосредственных тревог по поводу нашей силы и угрозы Мидраута. Конечно же, ему неинтересно узнавать что-то о маме. Он ведь не провел большую часть своей жизни, тоскуя по маминой любви, гадая о том, насколько все могло быть по-другому, будь она жива. Его взгляд на мир не изменится бесповоротно из-за того факта, что маму кто-то мог убить. Но я знаю, что, если не выясню все до конца, память о моей матери и все то, за что я держалась, будут навсегда запятнаны.
