Следом за папой входит Олли, у него в одной руке клюквенный соус, в другой – блюдо с пастернаком.
– Выживет, – говорит он. – Или ты и в самом деле на пороге смерти, милая Ферн?
– Прекрати! – громко одергивает его папа до того, как я успеваю ответить.
Он со стуком ставит горшочек на наш маленький обеденный стол и возвращается в кухню, громко топая.
Мне бы ничего не хотелось так, как насладиться рождественским обедом без неловкого разговора, но деваться некуда. Я строю Олли гримасу, точно так же как и прежде сделала бы в такой ситуации, но теперь это кажется странным. Открытия прошлой ночи висят между нами, накаляя любое взаимодействие. Впрочем, папа и Клемми говорят достаточно, чтобы заполнить молчание между мной и Олли. Они болтают о работе и о погоде, о семейных традициях. А потом заговаривают о политике.
– А знаете, я, пожалуй, стал лучше относиться к Мидрауту, – говорит папа, прожевывая пастернак. – Он через многое прошел.
– Да, – соглашается Клемми.
– Он же раньше тебе не нравился, – говорю я.
– Ну, человек может и изменить мнение, разве не так?
– Мама тоже его не любила. И ты говорил, что она ему не доверяла, помнишь?
– Может, и так. А может, она бы тоже передумала, видя, как он снова поднимается.
– Сомневаюсь, – бормочет Олли.
Я невольно ловлю его взгляд. В его глазах отражается мое собственное разочарование. Значит, работа Мидраута по промывке мозгов начала сказываться на папе. Мне бы следовало знать, что он слишком слабоволен для того, чтобы этому сопротивляться.
– Хелен Корди его недолюбливает, – подчеркиваю я.
Возможно, напоминания о том единственном человеке, который пытался помочь мне после костра, будет достаточно, чтобы смутить папу? Впрочем, он не слушает; а может, просто не помнит.
– О, кто-нибудь еще это слышит? – Папа демонстративно прислушивается, глядя на дверь.
Мы с Олли одновременно испускаем стон. Папа разыгрывает этот спектакль с тех пор, как я себя помню. Он делает вид, что Санта-Клаус забыл о нас, так что нам остается довольствоваться лишь грандиозным обедом, который он приготовил. А потом, когда мы поедим, он притворяется, что слышит стук в дверь, и идет открывать.
– Кто там, милый? – с искренним недоумением спрашивает Клемми.
Это почти очаровательно.
– Смотрите-ка, что я нашел!
Папа возвращается из коридора с тремя подарками. Клемми восторженно пищит.
Олли получает новый ремешок для наручных часов, а я – набор глазури для керамики, дорогие краски, которые мне давно уже хотелось иметь. Я благодарно обнимаю папу. («Не меня благодари, а эльфов, которые о нас вспомнили!»)
Клемми получает маленький браслет-цепочку. Следует отдать папе должное, браслет очень симпатичный. По крайней мере, он не увешан сердечками или еще какой-нибудь ерундой в этом роде.
Я, немного нервничая, протягиваю папе мой подарок. Так уж сложилось за годы, что я что-то рисую или мастерю для него, и он всегда вешает мои произведения на стену или ставит на каминную полку. Но в этом году я приготовила нечто немного другое. Когда папа разворачивает бумагу, выражение его лица резко меняется, от искусственной благодарности переходя к потрясению.
– Ох, Ферн… – Голос у папы напряженный, низкий. – Это она. Точно…
Олли тянется посмотреть, что я нарисовала, и его лицо тоже меняется, хотя я и не могу понять, что на нем отразилось.
– Мама.
Было не так-то легко перенести на бумагу в Итхре все подробности портрета, который хранился в моем шкафчике в Тинтагеле. Я предпочла угольный карандаш вместо масляной краски, выбранной неведомым художником. Мне нравится, как карандаш обрисовывает ее высокие скулы и темные волосы.
Взгляд Клемми мечется между папой и рисунком. У меня скручивает желудок. Я совершенно не подумала о том, какие чувства это вызовет у нее.
– Как ты сумела изобразить ее с такой точностью? – тихо спрашивает папа.
– Я… я просто представила ее, по фотографиям.
– Спасибо, милая.
Папа обнимает меня сильной рукой, от его рубашки все еще пахнет рождественской кухней. Я улыбаюсь ему, наслаждаясь тем, что сегодня доставила ему радость, пусть даже все остальное время я привожу его в недоумение.
Папа смотрит на Клемми:
– Нужно найти что-то особенное для этого рисунка. Ты мне поможешь найти подходящее место, да? У тебя на такие вещи особый вкус, милая.
Клемми напряженно встает. Когда они с папой выходят в коридор, Олли поворачивается ко мне:
– Зачем ты это сделала? Нарочно, чтобы расстроить Клемми? Хочешь их поссорить? Хочешь, чтобы папа снова стал одиноким?
– Он не одинок, у него есть мы, – возражаю я.
Но на самом деле эти вопросы сильно задевают меня. Я ведь действительно хотела просто подарить папе счастливые воспоминания… но так ли это? Теперь я сомневаюсь в собственных мотивах. Вот поэтому я и ненавижу Олли.
– Эй, посмотрите, что скажете? – окликает нас из коридора папа.
Мы с Олли не смотрим друг на друга, когда одновременно протискиваемся в дверь и встаем перед небольшой рамкой.
– Выглядит отлично, па!
Олли кладет руку на плечо отца и отводит его обратно к дивану.
– Как она точно ее нарисовала, – слышу я надломленный голос папы. – Как ей это удалось?
