– Транспортные сделаны по типу наших, вместимость – пятьсот солдат. На каждые четыре – одно судно с провиантом и оружием. Положим, у них такое же соотношение. Значит, четыреста транспортных кораблей, под завязку набитых воинами. Двести тысяч. В рейдерской лодке помещается от восьмидесяти до ста человек. Допустим, сто. Тогда общее число – девяносто тысяч. Итого почти триста тысяч.
– Да, атри-преда.
– Сегодня утром пять тысяч эдур высадились у Первого Девичьего форта. Наши оседлали оставшихся лошадей и сейчас изо всех сил гонят в Предел Фентов, где стоит мой гарнизон.
– Напрашивается вывод, что это основная часть флота эдур или даже основная часть всей их самоубийственной нации.
– Нет, такой вывод не напрашивается. Мы никогда точно не знали их численности.
– Предел Фентов может обороняться неделями, атри-преда. За это время подоспеет подмога, и мы сомнем серых ублюдков.
– Моя команда магов в городе, – произнесла она после короткого молчания. – Три сомнительных чародея, один из которых пьет не просыхая, а двое других грызутся из-за старой обиды. Посмотри, как темно море под теми кораблями, финадд! Жители Трейта отлично знают, что это значит.
– Не понимаю…
– Отступай с нами, финадд. Или готовься сразу капитулировать.
Ее собеседник изумленно открыл рот.
Сумрак отвернулась и пошла к ведущей во двор лестнице.
– Я сдаю Предел Фентов.
– Атри-преда! Мы можем отойти в Трейт! Мы все!
Она остановилась на третьей ступеньке.
– В Каттерском море засекли третью флотилию. Нас уже отрезали.
– Странник нас возьми!
– Если бы он только мог… – тихо пробормотала она.
Вопросы закончились. Началось вторжение.
Старая сточная канава когда-то была рекой – задолго до того, как хижины снесли и господа воздвигли свои каменные палаты. Сегодня речные берега усыпаны мусором, слоями дурно пахнущего ила, что кишит грызунами. И в груди моей пылало темное пламя безмолвного гнева, когда я шел по дороге в поисках давно утраченного звука – голоса вольного потока, перебирающего языком речную гальку. О, сколь ярко помню я те гладкие камни, сокровища, радовавшие детскую душу своей округлостью и тем, как от единственной капли дождя или слезинки сухой камень вновь расцветал, вспоминая свои изначальные краски… О, ребячье сокровище! и тем ребенком был я, и сокровище принадлежало мне – а сегодня утром я увидел на гниющем берегу свое собственное дитя. Стоя на коленях в грязи, мой сын играл черепками – но черепки не знают иного цвета, кроме серого, даже когда омыты потоком слез.
Кажется, ты всего лишь моргнул, но за сомкнутыми веками успело пролететь видение. И многое принести с собой – метания, потерю ориентации, бурю смешанных чувств. Удинаас обнаружил, что соскользнул вниз по склону и теперь устроился в опасной близости к самому краю обрыва, а руки и ноги его – затекли и ноют. Солнце успело спуститься, хотя и ненамного. Из ладони Пернатой Ведьмы выпали две половинки сломанной плитки, звякнули о камень и мгновение спустя полетели вниз, к булыжникам и кустам.
Удинаасу хотелось закричать, дать волю своему горю и тому гневу, что скрывался еще глубже. Только что необычного в том, что тобой снова воспользовались? Что нового, если тебе не на что надеяться, незачем жить?.. Отодвинувшись подальше от края утеса, он осмотрелся.
Армия внизу пришла в движение.
– Нам нужно возвращаться, – сказал Удинаас.
– К чему?
Резкий, горький вопрос.
– К тому, чем мы были прежде.
– Мы были рабами, Удинаас!
– Да.
– Я сыта этим! Сыта по горло!
Он обернулся. Она уже села, откинула волосы с лица и теперь жгла его яростным взглядом.
– С такими мыслями нельзя жить.
– Что значит «нельзя»?
Она отвернулась.
– Мы идем на Трейт, Пернатая Ведьма.
– Завоевывать… Порабощать…
– Это мелочи, – пробормотал Удинаас, осторожно поднимаясь на ноги. Протянул руку Пернатой Ведьме. – Майен ждет тебя.
– Она стала меня бить!
– Знаю. У тебя не получается прятать синяки.
