Полное собрание рецензий полностью

Понятно, что про e-mail еще ни слуху ни духу. Понятно, что и телефон обитателю частного сектора, хотя бы и в городе Пярну, поставят, только если обитатель, дожив до 60-ти, скажет на юбилейном вечере в ЦДЛ секретарю СП СССР: «Вы лучше меня не чествуйте, а телефон поставьте», – а тот позвонит (если позвонит) в эстонский СП, а тамошний секретарь доложит в местный ЦК партии – а оттуда спустят указание в Пярнуский горком.

Но все равно: настольная лупа, неудобно громоздкая, помогает лишь при мощной лампе; фломастеры – дефицит и долго не живут;

та же история с лентами для пишущих машинок; ГБ перлюстрирует все письма – и которые надо скопировать целиком, а лень, – крадет, приобщая к делам, заведенным на обоих отправителей-получателей. А они знай пошучивают: «Ерундит этот Шпекин», – а то и дразнятся:

И продолжают, из десятилетия в десятилетие продолжают переписку, на которую вообще-то нет уже и сил. Потому что абсолютно необходимо – хотя бы через минуту наступила смерть! – сказать тому, кто точно поймет:

Абсолютно необходимо. Поскольку в размене подобных как бы пустяков: это люблю, это не люблю, этот текст гениален, а тот всего лишь талантлив, такой-то автор не бездарен, но, увы, не умен, а другой неглуп, зато стукач, – из таких диалогов, рукописных, а также устных, только и состояла надземная жизнь культуры.

Была еще подземная: из монологов, обращенных в неведомую даль. Как бы из лучей, не пересекающихся в черном пространстве.

Но таких немногочисленных, что если звезда не поговорит хоть иногда с другой звездою, – обе, чего доброго, поверят: их уже нет.

Двоих таких разных людей, как Лидия Чуковская и Давид Самойлов, – поискать.

Л. К. Я – от природы, от рождения не люблю того, что условно называется «жизнь». Не та или другая; не то или другое десятилетие, или тот или иной возраст – а вообще. У меня к ней аппетита нету – и не было ни в 7, ни в 17, ни в 27 и т. д. …Вот минуты счастья за 72 года – они набрались. Ими жива.

Д. С. Я привержен удовольствиям жизни, я жизнь люблю «физически» гораздо больше, чем умом. В этом моя слабость, но это мое свойство, видимо, единственное, что позволяет мне считать себя поэтом. (По какому-то самому большому счету я себя поэтом не считаю – не хватает гениальности.)

В ней восхищало его то, чего не было в нем, – и местоимения можно переставить. Было и сходство (скобка открывается: Ватерлоо в холодеющих сердцах, – закрываем скобку) – про него не говорили. Говорили о литературе. Которая одна во времена, подобные советскому, дает человеку образ такого мира, где хорошее привлекательней дурного. То есть дает ключ к истинной реальности – но он же отпирает и мнимые: например, т. н. современность.

И сразу видно, кто свой, кто чужой, – а ты, Шпекин, примечай! ты, Шпекин, так и быть, переписывай:

Л. К. …Правда дает человеку талант, а кривда – нет. Курбский талантлив, а Грозный бездарен, как все палачи. Работает стереотипами.

Д. С. Если Грибоедов разделял идеи декабристов, это не значит, что ему нравилась среда, где немало, видимо, было пустозвонства, тщеславия, незрелости и своеобразного карьеризма.

Переписка работала как молотилка. Отделяя, стало быть, зерна от плевел. Спасая для горстки современников хороший вкус и здравый смысл.

Вот Л. К. в 1977 году прочитала роман Валентина Распутина «Живи и помни».